А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Увидев ее смущение, Эдуарду стало жаль ее. – Когда-нибудь вы уедете еще дальше – я предсказываю вам это, – торжественно объявил он.
Девушка с любопытством повернулась к нему.
– Вы можете предсказать будущее? – спросила она. – Неужели у вас есть второе зрение?
– И третье, и четвертое, – подтвердил он.
– Не надо насмехаться надо мной, – рассердилась Аннунсиата.
– Я и не думаю. Я вижу, какая судьба уготована вам – великая судьба! Йоркшир слишком мал, чтобы удержать вас. Вы уедете отсюда далеко. Может быть, даже в Лондон!
– К королевскому двору? – она попыталась обратить разговор в шутку, но почти поверила Эдуарду.
– Несомненно. И вы станете знатной леди.
– Герцогиней?
– Ну, скорее всего, графиней, – предположил он. Аннунсиата фыркнула.
– А что же вы сами, сэр? Вероятно, станете императором Китая?
– Нет, я никем не стану. У меня нет будущего, – внезапно эта игра утомила Эдуарда. – Идите сюда, – протянув руку, он обхватил ее за шею и пригнул к траве в тень своего тела. Приподнявшись над девушкой на одном локте, он увидел, как спокойно она смотрит на него. «Она так доверчива, – думал он. – Наполовину возбуждена, наполовину безмятежна. Она не чувствует опасности, не считается с последствиями своего «дурного поступка». Она живет одной минутой, делая то, что подсказывают ей чувства, и полагаясь на собственную удачу, или, как в этом случае, на мою порядочность».
– Какой вы еще ребенок! – мягко проговорил он. Она нахмурилась от его слов.
– Не такой уж и ребенок, – возразила она. – Вы не намного старше меня.
– Я никогда не был так молод, как вы, – мягко заметил Эдуард, отводя локон с ее лица тыльной стороной ладони. Ее кожа была сливочно-белой и бархатистой, и глаза казались поразительно темными по сравнению с этой белизной. – Я был примерно в вашем возрасте, когда умерла моя мать.
– Я ее совсем не помню. Вы ее очень любили? Для Эдуарда со смертью Мэри Эстер будто погас свет. Он не ответил.
– Но даже до этого мне пришлось многое повидать. Вы не помните войну – она почти закончилась, прежде чем родились вы. Столько убитых, обездоленных, и моя мать... – он надолго замолчал, глядя прямо в лицо девушки, но не видя ее. Наконец Эдуард продолжил: – Вы помните древнюю деревянную статую Пресвятой Девы, которая стояла у нас в церкви Богородицы? – Аннунсиата кивнула. – Она так стара, что о ней ходят легенды. Слуги говорят, что в тот день, когда моему отцу пришлось пустить туда сторонников Парламента, статуя заплакала. Настоящими слезами! У нас в доме некоторые слуги видели это. На лице статуи еще остались следы от слез, – Аннунсиата вздрогнула и потянулась, чтобы перекреститься, но Эдуард удержал ее руку. Эдуард не был суеверным, он почти не верил в старые предания. – Они рассказывают байки о том, что хотели бы вправду видеть. Плакала не статуя, а моя мать, и слезами была кровь ее сердца. Мать была сильной духом и бодрой, пока не убили короля, и потом зачахла от скорби и стыда.
Аннунсиата сидела тихо, как мышка, над которой пролетает сова. Через некоторое время Эдуард вновь повернулся к ней, улыбнувшись ее неподвижности.
– Иногда, – произнес он с мягкой улыбкой, – в вас мелькают ее черты, моя маленькая Нэнси. В вас есть что-то такое... – внезапно все слова вылетели у него из головы, он медленно и осторожно склонился над девушкой и поцеловал ее в приоткрытые губы. Губы недолго оставались неподвижными, а потом потеплели и налились, как доспевшие плоды. Вкус губ Аннунсиаты был сладок, она охотно ответила на поцелуй, потянувшись к нему. Эдуард чувствовал, как его охватывает страсть; Аннунсиата не сопротивлялась, и мгновение он боролся с искушением. Наконец Эдуард устало откинулся на спину. Отпустив девушку и выпрямившись, он увидел, как она приоткрыла глаза и взглянула на него так нежно и маняще, что Эдуарду стоило больших усилий сдержаться. Ругая себя за непростительную дерзость, он заговорил:
– Когда-нибудь, малышка, вы уедете слишком далеко – как я и предсказывал вам. Да, кузина, вы уедете далеко, но, вероятно, совсем не туда, куда вам так хочется...
Резко поднявшись, он почти силой оторвался от девушки, которая притягивала его властно и неумолимо, как затягивает неосторожного путника болотная трясина. Ему следовало бы привести сюда какую-нибудь деревенскую девчонку, а не свою кровную родственницу. Кони отошли довольно далеко, и Эдуард воспользовался этим, хотя вначале ему было тяжело сдвинуться с места.
– Я приведу лошадей, и мы немного проедемся, хорошо?
Эдуард проводил ее почти до Шоуза и распрощался.
– Поверьте мне, гораздо лучше для вас будет, если все подумают, что вы весь день провели одна, – объяснил он. Аннунсиата нахмурилась. – Самое худшее, что вы могли сделать, будучи в одиночестве – это нарушить приличия, – добавил он с улыбкой. – Помню, вы часто ездили верхом одна, когда были ребенком. Пусть сегодняшняя поездка тоже выглядит детской проказой. – Аннунсиата вгляделась ему в лицо, пытаясь понять его выражение и наконец со вздохом подобрала поводья своего усталого пони, чтобы направить его к дому. Эдуард нежно сказал ей вслед: – Спокойной ночи, дорогая. И если впредь я осмелюсь выразить неуважение к вашей репутации, пригласив проехаться со мной, – откажите мне, Нэнси. Откажитесь ехать.
Дождавшись, когда девушка скроется из виду, Эдуард поехал в другую сторону, через Хоб-Мур к большой дороге на юг. День, проведенный с Аннунсиатой на просторах торфяников, вызвал у него чувство собственного одиночества и неприкаянности, и до наступления сумерек он стремился добраться до ярко светящихся окон постоялого двора «Заяц и вереск». Часок-другой в веселой компании и пинта крепкого йоркширского эля могли бы согреть его сердце и помочь придумать какую-нибудь историю в оправдание своей длительной отлучки из дома. Эдуард въехал во двор, поручил Байярда заботам конюха, а сам через низкую дверь вошел в теплую, ярко освещенную комнату. Хотя комната была полна народу, Эдуард заметил, что в ней стоит странная тишина. Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что в пивных и на постоялых дворах больше не звучит музыка и пение и не устраиваются танцы – все эти развлечения были запрещены законом, как был запрещен колокольный звон. Пуританам удалось полностью изменить обычную жизнь народа. Хорошо еще, что «Заяц и вереск» не был закрыт: множество постоялых дворов закрывались, поскольку их количество казалось властям слишком большим. Два постоялых двора неподалеку уже закрылись: «Кот со скрипкой» теперь стал частным домом, а «Зеленый человек», которому было больше трехсот лет, попросту заброшен и постепенно разрушался, так как окрестные жители растаскивали балки и камни для ремонта своих домов и амбаров.
Заказав кружку эля, Эдуард уселся на деревянный табурет поближе к огню. Вокруг него слышались радостные разговоры, люди были возбуждены, как накануне праздника. Повернувшись к ближайшему соседу, Эдуард спросил:
– Вы выглядите таким радостным, сэр. Что, урожай был хорош?
– Очень хорош, сэр, благодарствую. Однако сегодня здесь так весело не из-за урожая.
– Тогда из-за чего же?
– Как, сэр, неужели вы не слышали? Из-за вестей из Лондона, сэр.
– Разве Уилл не показал вам газету? – вступил в разговор еще один мужчина, повернувшись к Эдуарду и явно желая первым сообщить новости. – Уилл достал ее вчера днем, на дороге – дождался почтового дилижанса. В газете новости о Парламенте...
– Эй, постой, Сэм, – перебил первый мужчина, – я сам расскажу джентльмену, он меня спросил.
– Слава Богу, наш добрый король наконец-то возвращается! – закричала старуха, сидящая наискосок от Эдуарда, в углу за камином. Ее лицо было настолько густо испещрено морщинами, что его черты казались почти неразличимыми. Старуха посасывала глиняную трубку, время от времени почти скрываясь в клубах едкого дыма. – Невесело было в Англии с тех пор, как мы лишились нашего доброго короля.
В комнате поднялся одобрительный ропот, но он быстро смолк, а Сэм, посмотрев на старуху, предостерегающе произнес:
– Тихо, мамаша, – и метнул выразительный взгляд на Эдуарда.
Тот улыбнулся и успокоил:
– Вам нечего бояться меня, сэр.
– Конечно, нечего, Сэм. Разве ты не узнал мастера Морлэнда? – заговорил третий мужчина.
– Так расскажите мне, что это за новость, – попросил Эдуард.
– Видите ли, сэр, – важно произнес первый, – Долгий парламент разогнан. Все «охвостье» выкурили из палаты и прогнали, сэр. Генерал Ламберт ворвался туда с солдатами и разогнал всех, а жители Лондона поддержали его, как и все мы. – Слава Богу, этот генерал вызывает нашего короля из-за моря, – вновь воскликнула старуха. Она раскачивалась всем телом в восторге, повторяя: – Король вернется в Англию, и все будет, как раньше!
– И вновь вернутся добрые времена! – поддержал ее Сэм. – Помните, как раньше здесь бывало по вечерам? Старый скрипач со своей собакой играл в доме, на открытом воздухе танцевали, а бродячие музыканты...
– Да, хорошие были времена! С тех пор, как король покинул нас, нам невесело жилось, – монотонно бормотала старуха.
– Так Ламберт и впрямь собирается вызвать короля? – спросил Эдуард.
– В газете об этом не написано, – неохотно признался первый мужчина, – но все так говорили, когда генерал Ламберт разогнал Парламент.
– Ну, разогнал он Парламент, и что же дальше? – вмешался новый голос – молодой, сильный, полный пренебрежения. Эдуард знал обладателя этого голоса, высокого, пышущего здоровьем парня с копной рыжих волос. Это был Роб Смит, кузнец, живущий близ Экшемских болот. – Напрасно вы все думаете, что все будет по-прежнему. Со всеми этими генералами далеко не уедешь – почему они не могут управиться хотя бы со своим войском? На равнинах солдаты грабят деревни, забирают еду и ничего не платят, не желая подчиняться ни Парламенту, ни Ламберту. Раньше у нас был хотя бы Парламент, а теперь – ничего.
– Вот и славно, – упрямо повторял первый, – если нами будет некому править, король сможет вернуться в Англию.
Роб Смит взглянул на Эдуарда, явно прося поддержки, но, поняв, что тот только слушает, не вступая в разговор, продолжал:
– Не глупи, Джил! Если вернется король, всем этим генералам и Парламенту придется туго. Они ни за что не допустят, чтобы король вернулся – во всяком случае, пуритане.
– Чтоб им пусто было, пуританам! – воскликнул Сэм и смачно сплюнул в камин. – Эй, вы слышали, как один пуританин зашел в дом терпимости, думая, что это цирюльня?
Вскоре все разошлись, вспоминая истории о пуританах, одна другой неправдоподобнее, и Эдуард понял, что разговор может затянуться на всю ночь. Допив эль, он заплатил за выпивку всей компании, выслушав много лестных слов о себе. Разговор перешел к урожаю и цене на зерно на рынках. Немного позднее Эдуард вышел из дома и отвязал коня, уже отдохнувшего и накормленного, но не сразу отправился в Морлэнд. Настроения народа заинтересовали его, и Эдуард решил заехать и в другие пивные по дороге домой, чтобы выяснить, многие ли уверены, что король вскоре вернется на родину.
Было уже поздно, когда Эдуард наконец проехал через арку ворот замка Морлэндов. Во дворе было пусто, и Эдуард порадовался этому – ему хотелось побыть одному. Спрыгнув с седла, он отвел Байярда в конюшню, и когда заспанный конюх виновато вскочил с охапки сена, на которой спал, Эдуард отказался от его помощи, самостоятельно расседлав и привязав коня. В конюшне было темно, но Эдуард настолько привык бывать здесь, что даже слабого света звезд ему хватало, чтобы позаботиться о своем коне.
Выйдя во двор, Эдуард взглянул на дом – света не было ни в одном окне, дом, казалось, спал, подставив свою крышу осыпанному звездами небу. Парадная дверь была заперта, Эдуарду пришлось пробираться через кладовую. Дворовые собаки даже не пошевелились, когда он проходил мимо;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61