А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Поднял на Адамберга прозрачные глаза и одним махом осушил рюмку:
– Твое здоровье.
– Спасибо.
– Знаешь что?
Сейчас узнаю, подумал Адамберг.
– Впервые в жизни чужак увезет трофеи из наших краев. Всякое я повидал за свою жизнь, но такое…
«Всякое – это перебор», – подумал Адамберг. С другой стороны, история с рогами – серьезное событие. «Вы получили их, немногое содеяв». Комиссар с удивлением и досадой понял, что запомнил стихи Вейренка.
– Тебе не хочется, чтобы я их увозил? – спросил он.
Столкнувшись со столь интимным и к тому же заданным в лоб вопросом, Освальд ушел от прямого ответа.
– Робер, наверно, здорово тебя ценит, раз решил тебе их подарить. Будем надеяться, он знает, что делает. Робер, как правило, не ошибается.
– Тогда все не так страшно, – улыбнулся Адамберг.
– В общем-то нет.
– И что дальше, Освальд?
– Я же сказал. Дальше он увидел Тень.
– Расскажи.
– Такая длинная тетка, если вообще можно назвать теткой что-то серое, укутанное, без лица. Короче, смерть, Беарнец. При сестре я бы так не говорил, но как мужчина мужчине могу сказать тебе прямо. Нет?
– Можешь.
– Так вот. Это была смерть. Она шла как-то не по-людски. Словно плыла по кладбищу, неторопливо, прямая как жердь. Никуда не спешила.
– Твой племянник выпивает?
– Нет пока. Он, может, и спит со своей девицей, но это еще не значит, что он мужик. Что там делала эта Тень, я не могу тебе сказать. За кем она приходила. Мы потом ждали, вдруг кто помрет в деревне. Но нет, обошлось.
– Он больше ничего не заметил?
– Он, сам понимаешь, дунул домой, только его и видели. Поставь себя на его место. Зачем она явилась, Беарнец? Почему именно к нам?
– Понятия не имею, Освальд.
– Кюре говорит, такое уже было в 1809-м, и в тот год не уродились яблоки. Ветки были голые, как моя рука.
– Никаких других последствий не было отмечено? Кроме яблок?
Освальд снова взглянул на Адамберга:
– Робер сказал, ты тоже видел Тень.
– Я ее не видел, я только думал о ней. Мне чудится какая-то дымка, темная взвесь, особенно когда я в Конторе. Врачи сказали бы, что у меня навязчивая идея. Или что я погружаюсь в дурные воспоминания.
– Доктора не нанимались в этом разбираться.
– Может, они и правы. Может, это просто черные мысли. Которые засели в голове и никак не выйдут.
– Как рога оленя, пока они не выросли.
– Точно, – вдруг улыбнулся Адамберг.
Это сравнение очень ему понравилось, оно практически разрешало загадку его Тени. Груз тягостных раздумий уже сформировался у него в голове, но пока не вылупился наружу. Родовые схватки в каком-то смысле.
– И эта идея возникает у тебя только на работе, – задумчиво произнес Освальд. – Тут, например, ее у тебя нет.
– Нет.
– Нечто, наверное, вошло к тебе в Контору, – предположил Освальд, сопровождая свой рассказ жестами. – А потом оно влезло тебе в башку, потому что ты у них начальник. В общем, все логично.
Освальд допил остатки кальвадоса.
– Или потому, что ты – это ты, – добавил он. – Я привел тебе мальчишку. Он ждет снаружи.
Выхода не было. Адамберг последовал за Освальдом в ночь.
– Ты не обулся, – заметил Освальд.
– Ничего, обойдусь. Идеи могут пройти и через ступни.
– Будь это так, – усмехнулся Освальд, – у моей сестры от идей бы отбоя не было.
– А разве это не так?
– Знаешь ли, она страшно душевная – быка растрогает, но тут у нее пусто. Хоть она и моя сестра.
– А Грасьен?
– Он – другое дело, в отца пошел, тот-то был хитрая бестия.
– А где он?
Освальд замкнулся, втянул усики в раковину.
– Амедей бросил твою сестру? – не отставал Адамберг.
– Откуда ты знаешь, как его зовут?
– На фотографии в кухне написано.
– Амедей умер. Давно уже. Тут о нем не говорят.
– Почему? – спросил Адамберг, проигнорировав предупреждение.
– Зачем тебе?
– Мало ли что. Из-за Тени, понимаешь? Надо быть начеку.
– Ну ладно, – уступил Освальд.
– Мой сосед говорит, что покойники не уйдут, пока не закончат свою жизнь. Они вызывают у живых зуд, который не проходит веками.
– Ты хочешь сказать, что Амедей еще не закончил свою жизнь?
– Тебе виднее.
– Как-то ночью он возвращался от женщины, – сдержанно начал Освальд. – Принял ванну, чтобы сестра ничего не учуяла. И утонул.
– В ванне?
– Я ж говорю. Ему стало плохо. А в ванне-то вода, правда же? И когда у тебя башка под водой, ты тонешь в ванне так же хорошо, как в пруду. Ну вот, это и свело на нет остатки мыслей у Эрманс.
– Следствие было?
– Разумеется. Они тут как навозные мухи гудели три недели. Легавые, сам знаешь.
– Они подозревали твою сестру?
– Да они чуть с ума ее не свели. Бедняжка. Она даже корзину с яблоками не в силах поднять. А уж утопить в ванне такого битюга, как Амедей, и подавно. Но главное, она влюблена была по уши в этого придурка.
– Ты ж говорил, он был хитрая бестия.
– А тебе, Беарнец, палец в рот не клади.
– Объясни.
– Амедей не был отцом мальчишки. Грасьен родился раньше, он от первого мужа. Который тоже умер, к твоему сведению. Через два года после свадьбы.
– Как его звали?
– Лотарингец. Он был не местный. Он себе косой по ногам заехал.
– Не везет твоей сестре.
– Да уж. Поэтому тут над ее закидонами не издеваются. Если ей так легче, то пусть.
– Конечно, Освальд.
Нормандец кивнул, испытывая явное облегчение оттого, что они закрыли тему.
– Ты не обязан трубить об этом на весь мир со своей горы. Ее история не должна выходить за пределы деревни. Наплевать и забыть.
– Я никогда ничего не рассказываю.
– А у тебя нет историй, которые не должны выходить за пределы твоей горы?
– Одна есть. Но сейчас она как раз выходит.
– Плохо, – сказал Освальд, покачав головой. – Начинается с малого, а потом дракон вылетает из пещеры.
Племянник Освальда, у которого, как и у дяди, щек было не видно под веснушками, сгорбившись стоял перед Адамбергом. Он побоялся отказаться от встречи с комиссаром из Парижа, но это было для него настоящим испытанием. Потупившись, он рассказал о той ночи, когда увидел Тень, и его описание совпадало с тем, что говорил Освальд.
– Ты матери сказал?
– Конечно.
– И она захотела, чтобы ты рассказал все мне?
– Да. После того как вы приехали на концерт.
– А почему, не знаешь?
Парень вдруг замкнулся.
– Тут люди невесть что болтают. Мать тоже всякое выдумывает, но ее просто надо научиться понимать, вот и все. И ваш интерес – лишнее тому доказательство.
– Твоя мать права, – сказал Адамберг, чтобы успокоить молодого человека.
– Каждый самовыражается по-своему, – упорствовал Грасьен. – И это еще не значит, что один способ лучше другого.
– Нет, не значит, – согласился Адамберг. – Еще один вопрос, и я тебя отпущу. Закрой глаза и скажи мне, как я выгляжу и во что одет.
– Правда, что ль?
– Ну комиссар же просит, – вмешался Освальд.
– Вы не очень высокого роста, – робко начал Грасьен, – не выше дяди. Волосы темные… все говорить?
– Все, что можешь.
– Причесаны кое-как, часть волос лезет в глаза, остальные зачесаны назад. Большой нос, карие глаза, черный пиджак с кучей карманов, рукава засучены. Брюки… тоже черные, потрепанные, и вы босиком.
– Рубашка? Свитер? Галстук? Сосредоточься.
Грасьен помотал головой и зажмурился.
– Нет, – твердо сказал он.
– А что же тогда?
– Серая футболка.
– Открывай глаза. Ты отличный свидетель, а это большая редкость.
Юноша улыбнулся и расслабился, радуясь, что сдал экзамен.
– А тут темно, – добавил он гордо.
– Вот именно.
– Вы мне не верите? Про тень?
– Смутные воспоминания легко исказить по прошествии времени. Что, по-твоему, делала тень? Гуляла? Плыла куда глаза глядят?
– Нет.
– Что-то высматривала? Шаталась, выжидала? У нее было назначено свидание?
– Нет. Мне кажется, она что-то искала, могилу, может быть, но особо не торопилась. Она медленно шла.
– Что тебя так напугало?
– То, как она шла, и еще ее рост. И потом эта серая ткань. Меня до сих пор трясет.
– Постарайся ее забыть, я ею займусь.
– А что можно сделать, если это смерть?
– Посмотрим, – сказал Адамберг. – Что-нибудь придумаем.
XXIV
Проснувшись, Вейренк увидел, что комиссар уже собрался. Он спал плохо, не раздеваясь, ему чудился то виноградник, то Верхний луг. Либо то, либо другое. Отец поднял его с земли, ему было больно. В ноябре или в феврале? После позднего сбора винограда или до? Он уже весьма туманно представлял себе эту сцену, и в висках начинала пульсировать боль. Виной тому было либо терпкое вино в аронкурском кафе, либо неприятная путаница в воспоминаниях.
– Поехали, Вейренк. Не забудьте – в ванную комнату в обуви нельзя. Она и так настрадалась.
Сестра Освальда накормила их до отвала – после такого завтрака даже пахари могут запросто продержаться до обеда. Адамберг напрасно готовился увидеть трагическую картину – Эрманс оказалась весела, словоохотлива и мила до такой степени, что и вправду способна была бы растрогать целое стадо. Высокая и тощая, она передвигалась так осторожно, будто беспрестанно удивлялась самому факту своего существования. Болтовня ее касалась по большей части разных разностей, изобиловала всякими бессмыслицами и нелепицами и явно могла длиться часами. Сплести такое тонкое словесное кружево, состоящее сплошь из ажура, под силу только настоящему художнику.
– …поесть, прежде чем идти на работу, каждый день повторяю, – доносилось до Адамберга. – Работа утомительная, ну да, как подумаешь, сколько работы… Такие дела. Вам тоже надо работать, никуда не денешься, я видела, вы приехали на машине, у Освальда две машины, одна для работы, грузовичок-то ему не грех вымыть. А то от него сплошная грязь, а это тоже работа, ну и вот. Я вам яйца сварила, не вкрутую. Грасьен яйца не будет, такие дела. Он как всегда, и все как всегда, то они есть, то их нет, как тут управишься.
– Эрманс, кто просил вас со мной поговорить? – осторожно спросил Адамберг. – Про привидение на кладбище?
– Ведь правда же? Я вот и Освальду сказала. Ну и вот, так-то оно лучше, пусть уж пользы не будет, только б не было беды, такие дела.
– Да, такие дела, – влез Адамберг, пытаясь нырнуть в этот словесный водоворот. – Кто-то посоветовал вам обратиться ко мне? Илер? Анжельбер? Ахилл? Кюре?
– Правда же? Нечего на кладбище грязь разводить, а потом еще удивляются, а я Освальду говорю – чего тут такого. Ну и вот.
– Мы оставим вас, Эрманс, – сказал Адамберг, переглянувшись с Вейренком, который знаком показал ему, что с этим пора завязывать. Они обулись снаружи, позаботившись о том, чтобы оставить спальню в первозданном виде, словно это была декорация. Из-за двери до них доносился голос Эрманс – она продолжала говорить сама с собой:
– Ну да, работа, такие дела. Чего захотели.
– У нее не все дома, – грустно сказал Вейренк, зашнуровывая ботинки. – Либо там с рожденья никого не было, либо она всех по дороге растеряла.
– Думаю, по дороге. Двух молодых мужей, во всяком случае. Они умерли один за другим. Об этом можно говорить только здесь, выносить эту историю за пределы Оппортюн строго воспрещается.
– Вот почему Илер намекает, что Эрманс приносит несчастье. Мужчины боятся, что умрут, если на ней женятся.
– Если на тебя падает подозрение, то от него уже не отделаться. Оно впивается в кожу как клещ. Клеща можно вытащить, но лапки остаются внутри и продолжают дергаться.
«Что-то вроде паука у Лусио», – добавил про себя Адамберг.
– Вы тут уже завели себе приятелей, так кто же, по-вашему, направил ее к вам?
– Не знаю, Вейренк. Может, и никто. Она наверняка беспокоилась за сына. Полагаю, она до смерти боится жандармов, с тех пор как они расследовали смерть Амедея. А Освальд рассказал ей обо мне.
– Местные жители думают, что она умертвила своих мужей?
– Не то чтобы они так думали, но вопросы себе задают по этому поводу. Убить можно действием или помыслом. По дороге заедем на кладбище.
– И что мы там будем искать?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48