А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Владыка Ночи ничего не отрицал из того, что почти ежедневно появлялось то в центральной, то в республиканской пе­чати. Факты, события, суммы, фамилии, должности поражали своей дикостью, наглостью, масштабностью, полным разло­жением большинства власть предержащих в крае – этого он не оспаривал, даже давал им жесткую оценку, не расходящуюся с официальной точкой зрения. Отмечая заслугу людей Проку­ратуры СССР, проделавших в масштабах республики гигант­скую работу, он тут же, исподволь излагал стратегию, вырабо­танную коварным Сенатором и прожженным политиканом Тулкуном Назаровичем. Она вкратце выглядела так: «Сами на­ломали дров, сами и разберемся». Конечно, рецепт так прими­тивно не подавался, Миршаб постарался, пошла в ход изо­щренная демагогия, наподобие «народ очистится от скверны сам», «негоже, чтобы в нашем доме друзья наводили порядок, а мы стояли в стороне». Смысл читался между строк: «мы и са­ми с усами», «разберемся и без помощи пришлых свидетелей». Как и рассчитывали стратеги, статья нашла и своих горя­чих сторонников и противников тоже. Даже появилось не­сколько подборок-отзывов, где весьма осторожно, чтобы не чувствовалась рука дирижера, цитировались строки в поддерж­ку «народ очистится» от скверны сам, без помощи извне, «со­зрел». Однако редкие строки «Отчего народ допустил скверну и медленно очищается даже с помощью извне?» ломали логику предыдущих отзывов.
Но как бы там ни было, все выглядело пристойно, демок­ратично, выходит, Салим Хасанович выказал душевный по­рыв и веру в своих местных коллег и в глубинке тоже, которым по плечу очищение родной земли от взяточничества, корруп­ции, казнокрадства и еще целого букета прочих негативных явлений, простое перечисление которых вряд ли уместится в газетной статье. На время слава Миршаба затмила даже нара­стающую популярность Сенатора, он говорил то, что хотели услышать многие. Его и услышали, статью перепечатали поч­ти все газеты в республике, включая и районные, на многих крупных совещаниях стала мелькать мысль, не пора ли свер­нуть работу пришлых следователей, когда у нас огромная ар­мия своих высококлассных юристов.
В статье уделялось много внимания уличной преступно­сти, квартирным кражам, угонам автомобилей, террору кар­манников и рэкетиров, но за всей этой заботой таилась изо­щренная цель – отвести следователей от должностных пре­ступлений, взяток, коррупции, кумовства, местничества, коро­че, отвести руку Правосудия от верхнего эшелона казнокрадов. На основании пожеланий трудящихся и нарождающегося почина среди местных юристов, с щедрым вкраплением одно­сторонних отзывов в газетах Тулкун Назарович даже отписал в Москву петицию, по старым шаблонам, в которых изрядно поднаторел, мол, народ Узбекистана хочет своими собствен­ными руками навести порядок в доме.
Ответ оказался обескураживающим, не вкладывался в сло­жившуюся годами логику. Порыв трудящихся и юристов при­ветствовался и поощрялся, но чтобы быстрее очиститься и приняться за созидательный труд, предлагались дополнитель­ные силы со всех краев страны. Но Тулкун Назарович с Сена­тором, судя по делам и программам нового генсека, на иной ответ не особенно рассчитывали, хотя надежды брезжили: а вдруг? Чем не демократический жест: сами воровали – сами разбирайтесь!
Но и не считали, что зря поработали, вселили заметную нервозность в среду людей, занятых расследованием преступ­лений в крае, кое у кого отбили охоту копаться глубоко, кое в ком поселился страх, а люди, приехавшие на постоянную ра­боту, почувствовали зыбкость и ненадежность своего положе­ния, поняли, тут им не простят ни малейшей ошибки, а что за работа, если она с постоянной оглядкой, когда боишься про­явить самостоятельность.
Но обозначилась четко и другая тенденция, которую опять же, кроме него, вряд ли кто заметил и принял всерьез, следова­тели и прокуроры стали работать более изощренно, отсекая постоянные ответвления в деле, в которых они могли запу­таться и на чем теряли главное – время, используемое против них. Некоторые понимали, что статья человека из Верховного суда появилась не случайно, за ней определенная тактика, же­лание запугать и отвести следствие от людей, занимающих и после Рашидова ключевые позиции в партии и правительстве.
В обществе быстро сложились две равные по мощи, но разные по задачам силы, хотя и те и другие имели в карманах партийный билет единого образца. Одна часть, состоящая ус­ловно из творческой и технической интеллигенции и квали­фицированных рабочих, окрыленная разрешенными свобода­ми и поверившая в изменение общества безоглядно, не обла­дала опытом борьбы за реальную власть, без чего перемен не бывает, не имела она и заметных постов, прежде эту катего­рию трудящихся держали подальше от таких мест, она могла незамедлительно претворить в жизнь искренние порывы со­циальной справедливости. Реально располагала пока одним – возможностью выговориться, иногда печатно и даже изредка с экранов телевизоров.
Другая часть, внешне одобрявшая курс партии (приучен­ная все одобрять), нутром же противилась перестройке изо всех сил, ее, наверное, как беременную, постоянно тошнило даже от слов гласность, перестройка, демократия, закон, ми­тинг. От нее-то и зависело, внедрять или нет эту самую пере­стройку в жизнь. Она располагала всем: и опытом, и средства­ми, и должностями. Все места, где что-нибудь «дают» или «разрешают», оставались у них, и они не спешили поделиться с другой половиной сограждан, хотя время от времени, на вся­кий случай, начинали кидать на противоположную сторону кое-какие подачки.
И опять Сухроб Ахмедович в силу своей натуры хотел представлять обе половины общества одновременно, и ту, иск­ренне жаждавшую перемен, за которые он ратовал в своих статьях и докторской, но душа-то тяготела к другой, более по­нятной, близкой среде, хотя он и там намеревался навести оп­ределенный порядок, и сводил счеты кое с кем, пользуясь вре­менем или сложившимися обстоятельствами. И вдруг он с удивлением обнаружил, что людей, которым до обеда нрави­лась перестройка, а после обеда застой или даже еще более ранний период культа личности, слишком много.
Такую двойственность аппарата, а прежде всего масштабы этой двуликости, не предугадал даже такой беспринципный человек, как прокурор Акрамходжаев, он понял, что в обществе нет достаточной опоры ни для перестройки, ни для возврата к застою или культу, власть ныне зависела от случайностей. Се­натор чувствовал, что общество, устав от шараханий, неопре­деленности, хаоса и неразберихи, от пустых прилавков и оче­редей, от грабежа и насилий, вновь востребует сильного чело­века, сильную личность. Оттого он хотел сегодня стать замет­ным и в той, и в другой части расколовшегося общества, везде быть нужным, полезным, консультировать тех и других, вну­шить: вот он – сильный и образованный человек, чтобы в не­кий час «икс» на нем скрестились лучи прожекторов с обеих сторон баррикад.
Еще толком не обживись в белоснежном здании на берегу Анхора, Сенатор начал разжигать и такие амбиции. Наверное, его тщеславие подогревалось еще и тем, что он безошибочно предугадывал события, в интуиции ему не отказать. Новое его окружение на службе, растерявшееся от быстро сменяющихся событий, неуверенное в завтрашнем дне, инстинктивно тяну­лось к нему, державшемуся уверенно, с достоинством. Уроки Шубарина он закреплял день ото дня, и тягу эту к себе он тоже использовал: одних успокаивал, другим обещал содействие, у третьих ловко выпытывал то, что ему требовалось. Оттого для него не оказался неожиданным вызов на пятый этаж, где в уз­ком кругу коллеги, следователи по особо важным делам, ста­вили вопрос об аресте заркентского секретаря обкома Анвара Абидовича Тилляходжаева, да-да, того самого, который еще совсем недавно метил в кабинет, где сейчас решалась его судь­ба. Для всех без исключения, включая и самого преемника Рашидова, решение Прокуратуры СССР оказалось неожидан­ным. Сухроб Ахмедович читал недоумение на онемевших от страха лицах, лишь он один оказался готов к случившемуся, правда, и он не ожидал, что начнется с покровителя Шубарина.
Несмотря на строжайшую конфиденциальность разговора в кабинете первого секретаря ЦК, Сухроб Ахмедович, выйдя оттуда, сразу связался с Шубариным в Лас-Вегасе и попросил вечером непременно быть в Ташкенте.
Странное Сенатор испытывал чувство, узнав о решении арестовать секретаря обкома Тилляходжаева, он… радовался, да-да, радовался, хотя и знал, Анвар Абидович во многом определил его нынешнюю судьбу, но сейчас Акрамходжаев не принимал этого во внимание, он давно где-то вычитал, что сердечность, сострадание, жалость – чувства, излишние для политика, перейдя в Белый дом, внутренне считал себя уже политиком. А с точки зрения политика и дальних его целей повод для радости, для шампанского представлялся значи­тельный. Прежде всего устранялся будущий конкурент, пото­му что Тилляходжаев, насколько он знал, не оставлял своих претензий на власть в республике. Секретарь Заркентского об­кома обладал опытом партийной работы, говорят, имел круп­ные связи в Москве, когда-то закончил Академию обществен­ных наук при ЦК КПСС, владел огромным состоянием, про­курор догадывался, что золота тот накопил больше, чем кто-либо в Узбекистане, и уступал разве что аксайскому хану.
Но кроме положения, богатства, связей Анвар Абидович имел в друзьях Артура Александровича Шубарина, Японца, тайная власть которого в крае не была до конца понятна даже самому Сенатору. И такой конкурент устранялся сам собой, ни забот, ни хлопот, ни денег, ни выстрелов, разве не повод для шампанского из подвалов Абрау-Дюрсо, тут, наверное, не грех откупорить и французское «Гордон Верт» из запасов «Интури­ста». Но это только один повод для радости и шампанского, а второй казался ему даже более значительным.
Шубарин терял главного покровителя, которому долго служил верой и правдой и считал его хозяином, Сенатор сам не раз слышал это из его уст, и представлялся шанс, правда очень трудный, тонко дать понять Артуру Александровичу, что он так высоко взлетел и собирается отныне покровительство­вать ему, как прежде покровительствовал Анвар Абидович с вытекающими отсюда последствиями и субординацией в от­ношениях. Затея представлялась Сенатору не на один день, он понимал, кого хотел подмять под себя, но игра стоила свеч – прибрать к рукам Шубарина означало заодно и тех людей, ко­торые много лет стояли у него на содержании. Разве такой рас­клад и перспектива не повод для радости, улыбок, шампанско­го, тут и сплясать не грех, думал он, мысленно готовясь к раз­говору с Шубариным.
Вечером Артур Александрович объявился в доме Акрамходжаева, он уже знал, что прокурор по пустякам не отвлекает, значит, что-то стряслось и требовало его участия. Хозяин до­ма встретил гостя приветливо и внешне мало походил на оза­боченного проблемами человека, и это понравилось Японцу, он уважал людей сдержанных. Шубарина ждали и встретили накрытым в зале столом, бывал он здесь не часто, но регуляр­но, и хозяйка дома запомнила вкусы и привычки необычного среди друзей мужа человека, он единственный не приходил в дом без цветов и без подарков, причем всегда изысканных и редких, и ей было приятно хлопотать, когда муж предупреждал ее, сегодня у нас будет человек из Лас-Вегаса. Когда они пере­шли на время в домашний кабинет прокурора и удобно распо­ложились друг против друга в добротных, мягких, кожаных креслах с высокими спинками, хозяин дома некоторое время театрально молчал, словно взвешивая, стоит или не стоит го­ворить, или, точнее, хотел показать, как важно то, что он сей­час скажет.
– Я должен раскрыть вам, – наконец-то заговорил он, – секрет государственной важности – сегодня принято решение об аресте Анвара Абидовича Тилляходжаева…
Шубарин принял новость по-мужски, только чуть заскри­пела хорошо выделанная бычья кожа прекрасно сохранивше­гося старинного австрийского кресла.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72