А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

И не заморского, из Штатов, а своего, выросшего на родной, унавоженной государственным воровством почве. Эта особенность бросалась в глаза, просматривалась в каждой детали, каждом жесте, сопровождающем церемонию.
Порохов уходил к праотцам не под заупокойную молитву приходского попа. Его отпевал сам архиерей Антоний.
Все обязаны были видеть и понимать, что именно владыко открывал врата рая перед новопреставленным, позволял ему войти в сады вечного блаженства, в царство драгоценных камней, из которых сложены стены крепости Господней.
Хорошо поставленный голос обращался непосредственно к небесам, которые чутко внимали земному заступнику за тварей Божьих.
— Человеколюбивый Господи, повели, да отпустится от уз плотских и греховных, и прими в мир душу раба твоего Андрея, и упокой его в вечных обителях со святыми твоими…
Порохов лежал в богатой домовине, приукрашенный лучшими гримерами областного театра, и при взгляде на него казалось странным, как и зачем такой розовощекий, свеженький мужчина безвозвратно ушел в мир иной.
Солидные господа внимали молитве без особого интереса. Деньги, которые надо было делать каждую минуту, беспокоили их куда больше, нежели церемония похорон. Куда денешься — мертвому гроб, а у живых иные заботы.
Деловые люди быстро сгруппировались в кучки по интересам. Никто из них не крестился, не изображал благочестия. Они о чем-то беседовали и, как заметил Рыжов, даже улыбались: каждому в этой жизни дано свое.
— Порохов и архиерей — друзья? — наивно спросил Рыжов Сазонова.
— Отнюдь. Здесь за все заплачено. И за архиерея тоже.
— Даже так?
— Чему удивляешься? На все своя такса. Стандартное отпевание — одна цена. С архиереем — в три раза дороже. Говорят, можно и самого патриарха заказать. Но это очень дорого.
Наметанным глазом Рыжов выделил в толпе высокую красивую женщину. Одетая в строгое трикотажное платье серого цвета, эффектно обтягивавшее совершенные формы ее тела, она стояла с безразличным видом, явно тяготясь необходимостью присутствовать на церемонии погребения. О трауре свидетельствовала только черная газовая косынка, повязанная легким узлом вокруг шеи.
В момент прощания с покойным она подошла к гробу, бросила на убиенного раба Божия Андрея быстрый и безразличный взгляд, положила на грудь усопшему три гвоздики и тут же отошла в сторону.
— Кто она? — спросил Рыжов.
— В данный момент? — Сазонов слегка замялся. — Даже не знаю. А была наложницей Порохова. Лина Калиновская.
Так Рыжов впервые услыхал новое для него имя. Впрочем, Сазонов назвал его не совсем точно.
КАЛИНОВСКАЯ
Калиновскую звали Лайонеллой Львовной.
Ее папа, Лев Калиновский, доктор технических наук, профессор, страстно желал заиметь сына, которого можно было бы назвать Львом. Доктор наук жил в убеждении, что правильно выбранное имя наперед определяет судьбу человека. Назови малыша Леликом, будет мужик — ни то ни се, сбоку бантик. Зато Лев — это сила, мощь, жизненный напор, ярость в борьбе. Только мужчина с таким именем (профессор в первую очередь имел в виду себя самого) умеет вгрызаться в дело, рвать соперников, преодолевать препятствия.
Родившаяся дочь разрушила надежду, но Лев Калиновский не оставил своих планов и назвал девочку Лайонеллой. Имя звучало красиво и в то же время наделяло дочь статусом львицы.
Лайонелла Львовна Калиновская — звучит, а?
Девочка стала красивой женщиной, у которой все было на своем месте — узкая талия, стройные ноги, округлости на местах, где им быть положено, и, главное, ума палата. Воспитанная в семье технаря-труд оголика, Лайонелла довольно безразлично относилась к проблемам любви и пола, то есть ко всему, что на нынешнем языке именуют сексом.
Развитое отцом честолюбие Лайонелла пыталась реализовать в служении науке. После окончания экономического факультета она устроилась в институт экономики, взяла на себя груз изучения особенностей современного капитализма. Одновременно начала писать кандидатскую диссертацию.
Замуж Лайонелла выскочила в двадцать. Муж ее — доцент Андрей Лисанов — был любимцем отца. Дать жене счастье — материальное и физическое — доцент не сумел. Половую энергию он в полной мере растрачивал на служение науке и открыть перед Лайонеллой мир секса не сумел, как, впрочем, не открыл его и для себя.
Женщины из лаборатории, которую возглавлял Лисанов, достаточно хорошо изучили шефа и за глаза звали его «импоцент Лисанов».
Увлеченная наукой Лайонелла не придавала значения физиологическим недостаткам мужа и упорно карабкалась к кандидатской степени.
Увы, жизнь не любит, чтобы ее планировали. Изменения в общественном строе не позволили Лайонелле защитить диссертацию. Лисанов не стал профессором. Бросив науку, он подался в бизнес, втянулся в какие-то непонятные сделки, прогорел, стал пить по-черному и вскоре исчез из города. Отец к тому времени умер, и Лайонелла осталась одна в большой благоустроенной квартире.
Бедность не подкрадывалась к одинокой женщине неслышными шагами. Она вошла в дом мужа решительно, не постучав в двери, и расположилась в нем уверенно, по-хозяйски. Деньги, оставшиеся от выходного пособия при увольнении, иссякли как бы сами собой. Три тысячи «деревяшек», собранные на «черный день» и доверенные сберкассе, родное демократическое правительство превратило в опилки.
Лайонелла замкнулась в тесном мирке одиночества. Встречаться со знакомыми не хотелось. Отвечать на вопрос: «Как живешь?» словами: «Как моль: шубу проела, принялась за платья» — было стыдно и горько. Когда в самом деле живешь словно моль, становится не до шуток. Однажды вконец потерявшая себя Лайонелла пошла к институтской однокашнице Галине Кокоревой. В период учебы они не могли обходиться одна без другой и считались подругами не разлей вода.
Не в пример Лайонелле Галина сумела схватить за хвост птицу счастья — невзрачную с виду, но несшую золотые яйца. Она выскочила замуж за толстого малосимпатичного мужика, который, ко всему, был старше ее на десять лет. Но у мужа — Максима Талдыкина — имелось одно неоспоримое достоинство: он был директором колхозного рынка и, естественно, человеком денежным.
В дела супруга Галина не вникала, но по количеству «бабок», которые в их доме не переводились, угадывала — муж ее все быстрее прет и прет на финансовую гору.
Максим Петрович Талдыкин больше всего любил водочку, обильную закусь и женщин. Короче, по жизни его вел девиз:
«Сальцо, винцо, бабцо». Талдыкин не пропускал ни одной юбки, непременно запускал под нее руку.
Галина относилась к похождениям мужа без особой ревности. Знала — козла от капусты не отучишь.
Лайонеллу Галина встретила сухо. У людей богатых есть способность угадывать, когда у них собираются попросить денег.
— Милочка! — Произнося ласковые слова, Галина хмурилась и скорбно вздыхала. — Какие деньги! Максик только что купил машину. Все пришлось загнать. Даже с себя. Вот, — она показала светлую полоску на загорелом пальце, оставленную кольцом, которое только что сняла, когда мыла руки, — даже перстень продала.
Галина не была патологически жадной. Она бы запросто могла кинуть старой подруге сотню-другую тысяч. Причина решительного отказа таилась в другом. Не хотелось приваживать подругу к дому. Слишком уж она выглядела красивой, привлекательной, свежей. Не дай Бог, начнет ходить в дом, попадется на глаза Максику. Если от колхозниц, чьи интересные места щупал супруг в своем кабинете, угроза семье не исходила, то подруга, да еще с собственной квартирой в городе, была опасной.
Галина даже чаю не предложила гостье: торопилась выставить ее за дверь, потому что вот-вот должен был заявиться муж.
Потрясенная вероломством подруги, разрушившей все, что когда-то казалось нетленным, Лайонелла вышла на улицу.
Она брела, уныло опустив голову, и вдруг ее окликнули:
— Лина Львовна!
Она обернулась, хотя голос показался ей незнакомым. К ней шагнула яркая, одетая вызывающе модно женщина. Лиловые, аккуратно подкрашенные губы, пышная прическа, волосы блестящие, темно-каштановые, длинные стройные ноги в двухцветных колготках, дорогой белый пиджак из шелка, едва прикрывающий то, что под юбкой.
— Не узнаете? — Женщина засмеялась веселым гортанным смехом. — Неужели я так изменилась? Жанна. Жанна Марченко.
— Боже мой, Жанна!
Только теперь Лайонелла узнала ее. Несколько лет назад Жанна работала в институте уборщицей. Девушка из простой семьи, серенькая, неброская. Синий линялый халатик, короткая недорогая прическа… И вот…
— Боже мой, Жанна! Я рада тебя видеть. Вышла замуж? — Иного объяснения такому преображению Лайонелла найти не могла.
Вместо ответа прозвучал вопрос:
— Вы куда-то торопитесь?
— Вроде да,хотяв принципе — нет.
— Зайдем ко мне? Лина Львовна, я так рада вас видеть! Посидим, выпьем чаю. Здесь недалеко. В Косом переулке.
— Нет, дай я еще на тебя посмотрю.
Держа Жанну за плечи, Лайонелла внимательно оглядела се глазами соперницы. Конечно, время не прошло даром: от глаз Жанны веером разбегались мелкие морщинки, ослабевала кожа на подбородке, но в целом она выглядела конфеткой: полная грудь, тонкая талия, широкие бедра, озорные, играющие здоровым блеском глаза.
— А ты, мать, цветешь, — сказала Лайонелла с искренним восхищением, — очень за тебя рада. Как живешь? Чем занимаешься?
— Так идем ко мне?
— Идем.
— Ты спросила, чем занимаюсь? — Жанна громко засмеялась. — Не поверишь, но я сдаю внаем помещения нижнего этажа…
— Что ты имеешь в виду? — спросила Лайонелла, хотя недоумение ее наполовину, если не больше, было притворным. Тон, которым ответила Жанна, был весьма выразительным.
— То же, что и ты. — Жанна скривила губы в улыбке, сразу утратив'часть привлекательности. — Я… — Она засмеялась и вдруг с ожесточением в голосе произнесла: — Тебе назвать мое дело по-русски или по-иностранному? — и, не ожидая ответа, добавила: — По-испански это «ихо де пута», по-английски — «воо», по-русски — «б…».
— Не надо, — Лайонелла остановила ее, положив тонкие гибкие пальцы на запястье, украшенное массивным золотым браслетом.
— Я тебя испугала?
— Нисколько. — Лайонелла кривила душой. Откровение подруги потрясло ее и привело в смятение.
— Все же шокировала. Верно? Во всяком случае, личико у тебя опрокинулось. Ладно, не переживай.
Жанна жила в двухкомнатной просторной квартире с высокими потолками. В ней, должно быть, совсем недавно провели ремонт. Стены гостиной светились серебристым блеском обоев под шелк. Через открытую дверь уютной спальни были видны такие же дорогие, но только розовые обои. Туалет и ванная комната поражали великолепием итальянской сантехники. Все здесь блистало фарфором, эмалью и никелем.
— Квартира мужа? — спросила Лайонелла. Жанна засмеялась.
— Все здесь мое и только мое.
— Снимаешь?
— Купила. Произвела ремонт. Вот видишь… Невысказанный вопрос застыл в глазах Лайонеллы: неужели можно так много зарабатывать?… Жанна все поняла и сказала:
— Посидим, все расскажу.
Она быстро накрыла стол. Поставила на крахмальную скатерть бутылку французского коньяка, вазочки с розовыми ломтиками лососины, с черной и красной икрой, хрустальную ладью с бананами и апельсинами.
Лайонелла смотрела на все это, не скрывая изумления.
Хозяйка разлила коньяк по пузатым хрустальным рюмкам.
— Выпьем за встречу, согласна? Они выпили.
— Жанна, милая, откуда все это? Признайся, ты меня разыграла, верно? А сама вышла замуж за иностранца.
— Был при советской власти такой анекдот. Ехали в поезде профессор химии и священник. Пришел час обеда. Профессор достал четвертинку с водочкой, баночку селедки, черный хлеб. А поп, сидевший напротив, выставил на стол коньяк, красную и черную икру, положил балычок и семужку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70