А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

И Консула тоже. В неловкое
— это я не совсем правильно выразился. В трудное положение.
Видишь ли, Сергей, твой звонок из Мюнхена очень меня удивил.
Потому что приказа выполнять распоряжения Янсена я вам не отдавал. Теперь ты понимаешь, в каком положении оказались бы мы оба? Мне пришлось бы потребовать у Консула объяснений. А Консулу пришлось бы врать. Потому что при тебе правды он сказать не мог. Без тебя тоже не мог. Но я не стал ни о чем спрашивать. С меня хватило того, что я понял, в чем дело.
— А я не понял, — сообщил я. — А понять хотелось бы. Значит, приказ выполнять распоряжения Янсена — это самодеятельность Консула?
— Это не самодеятельность Консула. Это вообще не самодеятельность.
— Консул знал, что гроб пустой?
— Да.
— От кого?
— Хороший вопрос.
— От вас?
— Нет.
— От Янсена?
— Ты это допускаешь?
— Нет.
— Я тоже.
— Кто, кроме вас и Янсена, знал, что гроб эсэсовца пустой? — начал я суживать сектор обстрела.
— Как ты думаешь, меня не посадят, если я здесь закурю? — спросил Голубков.
— Курите, — разрешил я. — Я буду носить вам передачи. Но редко. За ваше нежелание прямо отвечать на прямые вопросы.
Голубков закурил «Яву», приспособив для пепла кулёк из вырванного из блокнота листка, и только после этого произнёс:
— А о чем ты спросил?
— Кто мог сообщить Консулу, что гроб пустой?
— Вероятно, тот, кто об этом знал.
— Кто? — повторил я. — Кто об этом знал, кроме вас, Янсена и нас?
— Какие-то странные вопросы ты задаёшь. Детский сад. Как будто вчера родился.
— Куратор, — наконец догадался я.
— Это сказал ты. Ты, а не я. Понял? Да, твою мать, куратор. Он был единственным человеком в Москве, который об этом знал. Мы обязаны были ему доложить. И что интересно, у них двое детей, младший школьник, а старший уже студент. И вот поди ж ты: седина в бороду, а бес в ребро.
Я сначала ощутил себя полным идиотом, и лишь потом сообразил, что последние фразы предназначены не для меня, а для стюарда из бара, который возник из-за наших спин и готовился произнести суровую речь. И начал её произносить. Разумеется, на государственном языке Эстонии. О том, что в зале ожидания воспитанные люди не курят. Чтобы понять смысл его слов, не нужно было знать эстонский язык.
Генерал Голубков суетливо закивал и стал искать глазами, куда бы выбросить сигарету, но я сделал ему знак сидеть на месте и извлёк из бумажника десять баксов.
— Сто граммов коньяку, две чашки кофе и пепельницу, — сказал я стюарду, помахивая купюрой. — Вы понимаете, что я этим хочу выразить?
— Да, господин, — мгновенно перешёл он на русский язык. — Кофе чёрный? Со сливками? Без сахара? С сахаром?
— Чёрный, с сахаром. Сахару немного.
— А коньяку сто пятьдесят, — добавил мгновенно охамевший генерал Голубков. — А ещё говорят, что эстонцы плохо относятся к русским, — заметил он, когда поднос с нашим заказом был заботливо размещён на придвинутом к нам кресле, а стюард удалился с чувством глубокого и полного удовлетворения чаевыми. — А они, оказывается, очень отзывчивые.
— Да, — кивнул я. — Только к ним нужно найти подход. Значит, куратор. Тогда я не понимаю совсем ничего. Янсену нужно, чтобы похороны состоялись, потому что об этом уже широко объявлено. Консулу нужно, чтобы они не состоялись, потому что это фашистский реванш и наглый вызов России. Но он как бы от вашего имени передаёт нам приказ молчать о содержимом гроба. Выходит, и Консулу нужно, чтобы похороны состоялись?
— Логично рассуждаешь, логично, — одобрил Голубков, делая глоток и оценивая вкусовые ощущения. — Хороший коньяк. Нормальный.
— Зачем?
— Мы снова воткнулись в тот же вопрос, — констатировал он. — «Зачем?» Притормозим. И зайдём с другого конца. Но при этом отметим, что Консул — фигура функциональная. За ним стоит ФСБ.
— И куратор?
— Да, и куратор.
— А кто стоит за куратором?
— Угадай мелодию. Теперь моя очередь задавать вопросы. Как я понял, вы не собираетесь немедленно возвращаться в Москву?
— А как вы это себе представляете? — возмутился я. — У нас контракт. На очень хорошие бабки. Мы их получили. А теперь возвращать? Плохая примета, Константин Дмитриевич. А мы верим в приметы.
— Про контракт расскажешь кому-нибудь другому. Он поверит. В чем дело?
Я бросил ему на колени чёрный конверт с фотографиями эстонских спецназовцев — заместителя командира второго взвода третьей роты отдельного батальона спецподразделения «Эст» Валдиса Тармисто и рядового Петера Раудсеппа. А потом рассказал в чем дело.
— Вон оно что, — проговорил Голубков. — Я ожидал чего-нибудь в этом роде. Но не такого. От эстонцев я этого не ожидал.
— Консул знал об этом?
— Не думаю. Он бы мне сказал. С намёком: вот с какими бандитами работает Управление. И немедленно доложил бы в Москву. Нет, не знал. Янсен сказал ему только одно: есть доказательства, что вы причастны к взрыву на съёмочной площадке. И если Россия не хочет громкого международного скандала, вам следует делать то, что прикажет господин Янсен.
Он ещё раз внимательно просмотрел фотографии, повторил:
— Не ждал я от эстонцев такого. Не ждал. Ты уверен, что это те солдаты, которых вы с Мухой обезоружили?
— Сто процентов. На Валдисе мой плащ от Хуго Босса. Видите? С погончиками. Не хотите спросить, зачем я приказал Боцману убрать этих солдат?
— Не хочу, — ответил Голубков. — Боцман не стал бы стрелять им в грудь и в живот. И тратить на это пять патронов.
— Он вообще не стал бы стрелять. Он предпочитает работать без шума.
— Черт. Чего-то я не понимаю. Когда Янсен показал тебе эти снимки?
— В ночь с пятого на шестое. В Аугсбурге.
— А когда обнаружили трупы?
— На снимках есть дата и время.
— Вижу. Пятое марта. Четыре тридцать. Утра. Когда их убили?
— Если верить Янсену, около полуночи.
— А щетина у Боцмана не меньше, чем трехдневная.
— Муха в таких случаях говорит: сечёте фишку, — сделал я комплимент генералу Голубкову, одному из самых опытных контрразведчиков России. — Боцмана забрали, как только мы улетели в Германию. Потом взяли мой пистолет из сейфа в гостинице и устроили все это дело, а пистолет подложили в багажник его «тойоты».
— Ничего не понимаю, — с растущим раздражением повторил Голубков. — И чем больше смотрю, тем понимаю меньше. Боцмана фотографировали не в тюрьме. Это не тюрьма. Это какая-то изба.
— Сечёте фишку, Константин Дмитриевич, сечёте. Его держат на базе отдыха Национально-патриотического союза. На побережье, в Пирита. Скорее всего, в котельной.
— Как узнали?
— Подсказал Томас. Он там был. Жилая рига и несколько коттеджей из калиброванной сосны. Нужно ещё проверить, но похоже, что так оно и есть.
— Ты сказал, что плащ от Хуго Босса. Что это такое?
— Торговая марка. Вроде Ле Монти.
— Дорогой?
— Не из дешёвых. Баксов триста, не меньше. Точно не знаю, его покупала Ольга. Сам бы я никогда…
— Помолчи, — прервал Голубков. — Пей кофе. А то остынет. И немного помолчи.
Он засунул снимки в конверт, вернул его мне, а сам поёрзал в кресле, устраиваясь поудобней, и погрузился в созерцание панорамы ночного порта.
— Красиво, — через некоторое время сообщил он. — Аэродромов я насмотрелся до зубной боли, а на море бывал редко. Море. Что-то в нем есть. Балтика.
Стекло не отражало ничего подозрительного позади нас, и я вынужден был признать, что говорит все это Голубков для меня, а не для кого-то другого.
— Что ж, все ясно, — наконец заключил он. — По этому поводу можно выпить. Будь здоров, Серёга. Я рад, что все так получилось.
И он опрокинул в себя оставшийся в стакане коньяк. Я подождал, пока он закурит, и попросил:
— А теперь расскажите, чему вы рады. Я тоже порадуюсь.
— Молодой ты ещё, Серёга, молодой. И можно подумать, что трупы видел только в кино.
— Видел и не в кино.
— Посмотри ещё раз на снимки.
— Я смотрел на них сто раз, — сказал я, но снимки все же достал.
— Смотрел, но не видел, — поправил Голубков. — Смотреть и видеть — не одно и то же. Ну-ну, не расстраивайся. Я тоже не сразу въехал. Смотри внимательно. Плащ. Видишь?
— Ну, плащ. И что?
— А то, что он целёхонек.
— Ничего удивительного. Стреляли в живот.
— В упор, — напомнил Голубков. — Три раза. И ни одного сквозняка. Можно, конечно, предположить, что все три пули застряли в позвоночнике. А можно и другое. Плащ от Хуго Босса. За три сотни баксов. Жалко такую вещь портить. Эстонцы — народ бережливый. Я думаю, это у них от немцев.
— Вы хотите сказать…
— Сейчас ты сам это скажешь, — пообещал он. — Смотри дальше. Поворот головы. Много ты видел трупов с тремя пулями в животе с таким поворотом шеи? А у этого голова повёрнута так, чтобы можно было видеть лицо. Чтобы не было никаких сомнений в том, кто убит. И главное. А вот это ты мог бы понять и сам. Сколько времени прошло с момента убийства до момента съёмки?
— Четыре с половиной часа.
— Какого цвета становится за это время кровь?
— Чёрной.
— То-то и оно, что чёрной. А не остаётся красной, как думают те, кто настоящей крови не видел. А эти патриоты настоящей крови не видели никогда. Поэтому они рвутся её увидеть. И увидят. Теперь ты понял, что это такое?
— Да. Инсценировка.
— Вот мы и приехали.
— Даже жалко, что я не пью, — сказал я. — По этому случаю можно и выпить.
— Не спеши расслабляться, — предостерёг Голубков. — Рано. Где сейчас Док?
— В Аугсбурге. Пытается выяснить, при каких обстоятельствах погиб Альфонс Ребане. Вернее, почему его гроб оказался пустым.
Выступает как доверенное лицо Томаса. Мэр обещал содействовать расследованию.
— Вызови. Срочно. Он нужен здесь. Этих солдат нужно как можно быстрей найти. Вряд ли после этой инсценировки их оставили в части. Скорей всего отправили по домам и велели сидеть и не высовываться. Адреса помогу узнать. Их нужно спрятать, а ещё лучше — на время увезти в Россию. Пусть Док и займётся этим.
— В одиночку не справится.
— Разве я сказал, что их нужно увезти силой? Они сами уедут. Док будет их сопровождать. И только. Им нужно доходчиво объяснить, что это в их интересах, если они не хотят стать трупами. А они этого наверняка не хотят.
— А могут?
— Ещё и как могут. Если уже не стали. Но надеюсь, что нет. Для следствия они трупы. И если они исчезнут, никто не станет искать их настоящие трупы.
— Думаете, Янсен на это пойдёт?
— Сейчас пойдёт. Сейчас он пойдёт на все. Игра пошла по самой высокой ставке. А теперь напрягись и ответь мне на такой вопрос. Ситуацию ты знаешь во всех подробностях. И там знают, — неопределённо кивнул генерал Голубков вверх. — И вот представь, что тебе приносят разработанный эстонскими национал-патриотами под руководством Янсена план крупномасштабной политической провокации против России. Проработанный с немецкой дотошностью. Фильм об Альфонсе Ребане, торжественное перезахоронение его останков на мемориальном кладбище Таллина, возвращение внуку фашиста земли, на которой построены микрорайоны с русскими.
Взрыв недовольства, акции гражданского неповиновения, усиленные провокациями. Как бы ты оценил такой план?
— Слишком сложный.
— Вот именно. Слишком сложный. Переусложненный. А чем план сложней, тем больше он зависит от случайностей. Пьяный мудак потерял купчие эсэсовца — и все? Сливаем воду?
— Минутку, — остановил я Голубкова. — Минутку, Константин Дмитриевич. А теперь помолчите вы. Полюбуйтесь Балтикой, а мне нужно подумать.
Под влиянием сильных эмоций голова всегда начинает работать с полной отдачей. Эмоции, которыми зарядили меня разговор с Консулом и рассуждения генерала Голубкова, были очень неслабыми. И голова у меня заработала на полные обороты.
Когда мы минувшим вечером вернулись в гостиницу после безуспешного обследования прибрежных дачных посёлков, голодные и злые, как псы после неудачной охоты, Томас рассказал, что он обул своего приятеля Краба на пятьдесят штук «зелёных».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57