А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Сбил кого-нибудь? Волк отрица-
тельно мотнул головою и на полном серьезе, тоном не то исповеди, не то
заговора пустился рассказывать про домик на Садовом, про стенгазету "Ша-
баш", про дядю Васю с деревянным копытом, про "Молодую Гвардию", про
Настю Голубчик, про то, как готовил и осуществлял сыноубийство и все та-
кое подобное. Ах, вот оно в чем дело! - случайный виновник трагической
гибели своего ребенка, которой, конечно же, всерьез никогда не желал, не
мог желать! сейчас Водовозов платил бредом, кошмаром, безумием за непод-
контрольные промельки страшных мыслей, страшных планов, - вот оно в чем
дело! - и я по возможности осторожно и до идиотизма убеждающе принялся
разуверять Волка, объяснять про последствия менингита, про результаты
ГАИшной экспертизы, про то, наконец, что наше сугубо, до дураковатости
трезвое государство в принципе, по определению, не станет держать на
службе ведьм и прочую нечисть, потому что никакой романтики и чертовщины
оно у себя не потерпит - но Волк только ухмылялся, глядя, как на сумас-
шедшего, на меня, а потом и сказал: ну хорошо же, смотри! Я принесу тебе
вещественные доказательства, и убежал вниз, а я, опасаясь, не наделает
ли он чего, не бежать ли за ним вдогонку, я, кляня себя за вчерашнее
против него, больного человека, раздражение, перебирая в голове имена
знакомых: нет ли у кого своего психиатра, - сидел растерянный посреди
кабинета. Водовозов вернулся, держа в вытянутых руках заплатанные джин-
сы, ботинки, носки, еще что-то - трусы, кажется - протянул мне все это с
победной улыбкою: дескать, теперь-то ты видишь, в своем я уме или не в
своем? - но я не стал расспрашивать, какое отношение имеют бебехи к то-
му, что он мне рассказал - у меня просто не осталось уже сил выслушивать
суперлогичнейшие его объяснения: сам бы спятил.
Так он, кажется, и уехал: убежденный в своей преступности и в сущест-
вовании московских ведьм. А ведь когда-то он говорил о Боге, что, мол,
Он - талантливый Генеральный Конструктор, и, творчески разрабатывая узлы
и агрегаты Его замечательной Машины, хоть до конца ее и не понимаешь,
подчиняешься Его Идеям, Его Воле с истинным наслаждением, с наслаждением
и удовольствием еще и от сознания, что в своем-то узле, в своем агрегате
разбираешься лучше, чем Он Сам, и без твоей помощи, без помощи таких,
как ты, Генеральный, может, просидел бы над Чертежами Своей Машины так
долго, что они устарели бы много прежде, чем реализовались в материале.
Из Вены Водовозов позвонил, из Рима прислал пару открыток, письмо и
цветные фотографии себя на фоне Колизея и Траяновой колонны, из Штатов -
тоже пару открыток с интервалом месяцев, кажется, в семь и посылку с
джинсами для меня и для Натальи - на этом корреспонденции его закончи-
лись. Время от времени доходили слухи о нем, противоречивые, как всякие
слухи вообще: то ли устроился где-то инженером, то ли, продав несколько
изобретений, основал небольшое покуда, но собственное дело, однако, ка-
жется, не целиком автомобильное, а только моторное или чуть ли не карбю-
раторное, но, возможно, это и обыкновенная ремонтная мастерская. И еще:
будто бы собрался жениться, но не смог из-за импотенции и будто все сво-
бодное время и деньги тратит на врачей - психоаналитиков и прочих подоб-
ных; во всяком случае, у одного из психоаналитиков, русско-еврейского
эмигранта, он вроде бы был точно.
И зачем так манит свет иных земель? еще две тысячи лет назад горько
вопросил Гораций. От себя едва ли бегством спасемся.
15. ПОСЛЕСЛОВИЕ КРИВШИНА
А, впрочем, я не знаю. Ничего не знаю. Не имею понятия. Надо
уезжать, не надо уезжать! Хотя, вопрос на сегодняшний день почти
академический, ретро-вопрос: выпускать-то, в сущности, перестали.
И все-таки - каждый представляет собственный резон, с каждым
поневоле соглашаешься. Даже с теми, кто перестал выпускать.
Вот недавно прошла у нас картина. Немецко-венгерская. "Мефистофель",
по Клаусу Манну. Там прямо и однозначно утверждается, что в тоталитарном
государстве оставаться безнравственно, что это приводит к гибели, духов-
ной или биологической. Им-то хорошо утверждать сейчас, исторически зная,
что национал-социалистической Германии отпущено было всего-навсего три-
надцать лет: срок с человеческой жизнью соизмеримый. А ежели позади бо-
лее полувека интернационал-социализма и неизвестно сколько впереди?..
Одна итальяночка-славистка, специалистка по русскому арго, моя прия-
тельница, посидев на московской кухне и наслушавшись этих вот споров и
бесед, приподняла южноевропейские бровки и тихо, на ухо, чтоб непонятных
славян ненароком не обидеть, шепнула: что за вопрос? У вас ведь жрать
нечего! Конечно, надо линять. Свалить да переждать.
Переждать!
Не-ет! Мы, русские, если даже и евреи - мы люди исключительно духов-
ные, мы так, по-западному прагматично, проблему ни ставить, ни решать не
можем, мы погружаемся во тьму метафизики, оперируем акушерско-гинеколо-
гическим понятием "родина", словами "национальность", "свобода", "космо-
политизм" и поглощаем при этом огромные количества бормотухи за рубль
сорок семь копеек бутылка. Нам заранее грезятся ностальгические березки,
которых, говорят, что в ФРГ, что во Франции, что в Канаде - хоть зава-
лись, да ночная Фрунзенская набережная. Я вот тут однажды, излагает
толстенькая тридцатилетняя девица, на которой чудом не лопаются по всем
швам джинсы "Levi's", я вот тут однажды четыре месяца в Ташкенте провела
- тк по Красной площади соскучилась - передать нельзя. Приеду, думала, в
Москву - первым делом туда. Ну и как? Что как? Красная площадь. Какая
там площадь! До площади ли? Закрутилась. Дела.
Евреям хорошо, евреям просто, философствуем мы. Евреям ехать можно.
Им даже нужно ехать. Особенно кто к себе, в Израиль, воссоздавать исто-
рическую, так сказать, родину. Это и метафизично, и благородно, и высо-
ко. Высоко?! Да что вы об Израиле знаете? Егупец! Касриловка! Провинци-
альное местечко хуже Кишинева! Ладно-ладно, успокойтесь! Если и не Изра-
иль - тоже и можно, и метафизично: вы ведь тут, в России, все равно гос-
тили. Двести - триста лет погостили тут, следующие двести - триста по-
гостите там, а дальше видно будет. Могилы предков? А в какой стране их
только нету - могил еврейских предков?! И потом: дедушка ваш где-нибудь,
скажем, под Магаданом похоронен (это если повезло, если знаете, что под
Магаданом и где именно под Магаданом). Так ведь до Магадана-то что из
Москвы, что из Парижа - приблизительно одинаково. А из Калифорнии - так,
пожалуй, что еще и ближе. А что из Парижа или из Калифорнии не впустят -
так из Москвы и сами не поедете: дорого да и глупо. Закрутитесь. Дела.
Не скажите! Это если вы торговый, положим, работник, ну, врач на ху-
дой конец, инженер там, архитектор - а если писатель? артист? Мефисто-
фель, словом? Ведь существуют же язык, культура, среда! Культура??
Здесь?! Ради детей, ради детей надо ехать! И что что писатель? Писатель
может работать и в эмиграции. Даже еще и лучше. Возьмите Гоголя, возьми-
те Тургенева! А Бродский! А Солженицын!! Для будущей свободы! Работали
уже в эмиграции для будущей свободы, знаем. Такую свободу устроили -
шестьдесят шестой год не можем в себя прийти!
И тут у каждого из кармана фирменного вельветового пиджака или (смот-
ря по полу) из березочной сумочки появляется потертый на сгибах конверт
с иностранными марками, а то и пачка конвертов, и наперебой, взахлеб за-
читываются опровергающие друг друга цитаты из письма Изи, из письма Бо-
ри, из письма Эммы! что, дескать, во всем Нью-Йорке ни одного такого ши-
карного кинотеатра нету, как "Ударник", но что зато, наоборот, круглый
год и почти даром всякие бананы и ананасы, однако, увы, грязь, мусор,
шпана - прямо Сокольники двадцатых годов, и от негров и пуэрториканцев
не продохнуть! пока кто-нибудь безапелляционно не изречет всепримиряющую
мудрость: те, кто едет туда - тем там плохо, а те, кто уезжает отсюда -
тем другое дело, тем там отлично!
Ах, эти московские кухоньки! Может, их-то больше всего и боятся поте-
рять немолодые наши философы - не березки (разве "Березки"), не Красную
площадь и не Фрунзенскую набережную, а вот именно кухоньки, на которых,
будь за стеною хоть пятикомнатная квартира, по почти генетической комму-
нальной привязанности проводят они в разговорах долгие темные ночи, и
снег танцует где-то далеко внизу, в желтом свете одинокого заоконного
фонаря, и дождь гулко барабанит по жестяному подоконнику, и бесконечно
бубнит радио: универсальное средство против вездесущих подслушивающих
устройств зловещего кай джи би, которому, разумеется, только и дела, что
интересоваться занудными разговорами - может, их, эти кухоньки, больше
всего и боятся потерять наши философы. А, может, и не их. Я не знаю.
Я, повторяю, не знаю! Надо уезжать, не надо! До сих пор не могу сос-
тавить окончательного мнения, действительно ли спасти пытался Волка, на-
мекая Людмиле Иосифовне, джеку-потрошителю, чтобы нажала на дочку в
смысле алиментного заявления в ОВИР, или поддался власти темных, отвра-
тительных сил, которые, несомненно, присутствуют в моей психике, как и в
психике каждого истинно русского человека. Во всяком случае, поступил я
искренне, хоть, может, скажу еще раз - не Бог весть как порядочно - но
вот счастливее ли жилось бы Водовозову, сохрани он сына, останься на Ро-
дине, или нет - я не знаю. Не знаю. Не имею понятия.
Несколько дней назад позван был в гости на иностранцев хозяйкою из-
вестного светского салона Юной МодеСтовной. Стол ломится: икра, рыбка,
все такое прочее. Бастурма из "Армении". Водка с винтом из "Розенлева" -
холодная, запотевшая. "Белая лошадь". "Камю Наполеон". Иностранцы: новый
французский культуратташе с женою. Бездна обаяния, живости: прямо
Жан-Поль Бельмондо и Анни Жирардо. По-русски чешут лучше Юны Модестовны.
Выясняется история: семья Бельмондо сто двадцать
какими-то русскими даже роднились; с французами, с соотечественника-
ми, так сказать - воевали дважды: в двенадцатом и в пятьдесят четвертом.
Восемьсот, разумеется. Кто-то из боковой линии в кружке Буташевича-Пет-
рашевского состоял, после чего был разжалован в солдаты и погиб на Кав-
казе. А Жирардо ни много ни мало - внучка того самого Голицына. Наполо-
вину русская, наполовину! представьте, еврейка. Вот так. Такая вот эмиг-
рантская история. Ну, и чего тут поймешь? Надо ехать, не надо!
А водовозовский случай рассказал я потому только, что был ему свиде-
телем. Рассказал просто так. Без выводов.
1982-1983 г.г.

ОЛЕ В АЛЬБОМ
четвертая книга стихов
Евгений КОЗЛОВСКИЙ
МОСКВА 1985
1.
Не разомкнуть над листом уста
не измарать листа...
Так же вот ночь без тебя пуста.
Так же, спросишь, чиста?
Я от тебя еще не отвык.
Синяя дверь - капкан,
и поворачивает грузовик
прямо на Абакан.
Ты покачнулась на вираже,
стоп-сигнал не погас,
но задувает мне встречь уже
глупый, пыльный хакас,
дует, заносит твой городок
мертвою, серой золой...
Русые волосы, взгляд как вздох,
профиль на людях злой...
Милая, где мне найти слова,
как мне тебя назвать?
Переполняется глаз синева
горечью тайных свадьб.
Как проволочится ночь твоя
в душном купе "Саян"?
Милая, милая, ми-ла-я!..
Дверца купе - капкан.
Я ни о чем не хочу гадать:
Омск, Красноярск, Москва...
Время ведь тать, и пространство - тать...
Где мне найти слова?
Только я знаю одно, одно:
ночь без тебя пуста.
Заледенело напрочь окно.
Не разомкнуть уста.
2.
Бессонницей измученные ночи.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99