А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

— Это занятно. Они в самом деле рассчитывали, что им удастся прикончить меня и удрать с острова. — Доминик похлопал Маркуса по руке и поднялся. — Отдыхай, мой мальчик. А потом, когда тебе станет получше, мы допросим наших гостей и выясним, что, черт побери, произошло. Но знаешь, Маркус, я буду крайне удивлен, если эти двое что-то знают. Жаль, но я ненавижу принуждать, насильно уговаривать.
— Но к чему нам ждать, Доминик? Приведите их сюда, или я могу пойти…
— Нет, Маркус. — Доминик пожал плечами. — Возможно, именно поэтому я и согласен подождать. Они не в курсе дела. Ты ведь знаешь, что я прав.
— Ладно, согласен, но объясните мне по крайней мере, как три человека ухитрились вывести из строя всех наших охранников?
— Это было сделано с умом, хотя и очень, очень примитивно. Они приехали с добрыми намерениями, но Линк, насколько тебе известно, один из самых подозрительных людей в мире. Он захотел, чтобы их обыскали. К этому времени я уже послал Меркела найти тебя. До того, как мог начаться какой-либо обыск, женщина, Тюльп, пожав мою руку, ткнула мне под ребра автоматический пистолет девятого калибра. Я знал, как ни странно, что она убьет меня не задумываясь, если охранники не бросят оружие и откажутся пройти в столовую, как стадо баранов. Они ушли, и Корбо отравил их газом. Делорио к этому времени уже улетел в Майами. Паула уехала на курорт, а моя бедная Коко была заперта в купальной кабинке. Они бы и Меркела отравили, если бы я не послал его за тобой как раз перед тем, как приземлился их вертолет. Я знал, что ты — моя единственная надежда, и не разочаровался в тебе, Маркус. Прими мою благодарность.
Взяв руку Маркуса, Доминик легонько пожал ее.
— Я ужинаю с Коко. Она немного не в себе, сам понимаешь. Увидимся позже. Меркел принесет тебе ужин и побудет с тобой. — Доминик Джованни вышел из комнаты.
Так много вопросов оставалось пока без ответа, так много еще было вещей, о которых хотелось узнать Маркусу. В комнате воцарилась полная тишина. Он ощущал боль: она неумолимо накатывала на него, затем на момент угасала только для того, чтобы набрать разгон, и пронзала тело, преодолевая сопротивление Маркуса. Теперь у него было три шрама: на внутренней стороне левого бедра, длинный, тонкий шрам на животе, и вот добавился памятный сувенир на плече. Два шрама получены от ножа и один от пули Тюльп. Последний год Вьетнама и последующие двенадцать лет не оставили на теле Маркуса никаких наружных отметин. Все его шрамы появились после того, как он связался с Домиником и стал преступником.
Но что ни говори, а лучше ощущать боль, чем быть мертвым. Маркус съел на пару с Меркелом немного мясного бульона и домашнего хлеба и очень скоро опять заснул. Он подозревал, что в лимонад было подсыпано снотворное, и не ошибся: проснулся Маркус только на следующее утро.
Именно тогда снова появился Хэймс и, не стараясь быть особенно нежным, снял повязку с плеча Маркуса. Тот сжал зубы, услышав вырвавшийся у Хэймса вздох, и стал раздумывать, что он означает.
Врач опять вздохнул.
— Может, скажешь, что-нибудь, например, по-английски?
— Лежи смирно, Девлин, и молчи. Поверхность розоватая, рана затягивается хорошо, вот только твоя черная душонка может породить инфекцию и погубить тебя. Не двигайся.
Маркус громко застонал, когда игла вонзилась в левую ягодицу. Он почувствовал, как Хэймс слегка прижал его к постели.
— Еще один антибиотик. Уколы в задницу действуют наиболее эффективно. — Игла вышла из тела, оставляя после себя холодный, пульсирующий след, и Хэймс потер место укола ваткой со спиртом.
— Ты садист и мясник.
— Через пять-шесть дней я сниму швы. Старайся не двигать плечом. В кровати лежать не обязательно, но марафоны тоже бегать не стоит, включая вниз и вверх по лестнице.
— Спасибо.
— Пусть кто-нибудь сделает тебе массаж, чтобы мышцы не утратили гибкость. Да, чуть не забыл, герой-любовник, никакого секса по крайней мере в течение недели. Рана откроется, и я даже денег с тебя не возьму, просто закопаю, и все. Понятно?
— У меня во всем теле не осталось ни единой твердой кости или мышцы, Хэймс.
— За твои кости и мышцы я не беспокоюсь. И кстати, очень хорошая девушка по имени Сьюзи Глэнби говорила мне как раз обратное.
Маркус застонал:
— Она совратила меня, клянусь. Я был невинен. Я же не знал, что она замужем за боксером. Боже сохрани. Неужели ты думаешь, что я решил наложить на себя руки?
Хэймс ухмыльнулся, обнажив широкое пространство между передними зубами.
— Старик Марта просто чудо, не так ли? Он пару раз стукнул Сьюзи, она упала в обморок, парень перепугался и позвонил мне. Так я и узнал, что произошло. Так что прими обет безбрачия, Девлин.
— Не могу поверить, что ты был доктором при обществе игроков в поло в Беверли-Хиллз.
— Да уж, полюбуйся, каким гуманным я стал в окружении таких замечательных личностей, как ты и Меркел.
— Ладно, Хэймс, у тебя на курорте пруд пруди всяких богатых шишек, перед которыми ты стелешься.
— В основном они страшные зануды. Известно тебе, что сифилис в наше время еще очень даже распространен? Ты, наверное, думаешь, что у этих дураков хватает мозгов для того, чтобы трахаться направо и налево и при этом предохраняться? — Хэймс покачал головой и встал. Он задержался на мгновение у кровати и взглянул на молодого человека, зажмурившего глаза от пронзительной боли. — Не строй из себя героя, Девлин. О, что за черт.
Маркус почувствовал новый глубокий укол в правую ягодицу и застонал.
— Это обезболивающее, — объяснил врач, набрасывая одеяло на Маркуса.
— Ты виноват в этой боли!
Но Хэймс уже махнул ему на прощание и выскользнул из комнаты. Ну и садист этот рыжеволосый ирландский гном, черт бы его побрал.
Но боль почти сразу начала утихать, и было так замечательно перестать бороться с ней. Маркус провалился в глубокий сон.
Коко и Доминик появились у него позже тем же вечером. Коко была идеальной любовницей богатого мужчины: немного постарше Маркуса, тоненькая, как манекенщица, с длинными ногами и большой грудью; ее длинные пепельные волосы безупречно ровными прядями ниспадали на плечи. Коко выглядела дорого, что соответствовало действительности, и обращалась с Домиником совершенно очаровательно. Она была умницей, эта Коко. Раньше она работала манекенщицей, выступая на показах в лучших французских домах моды, и карьера ее достигла пика как раз в 1985 году. Тогда она и повстречала Доминика на горных вершинах в Сент-Морице — они оба были страстными лыжниками. Очень скоро их стали замечать вместе, и французские газетчики-фотографы просто сходили с ума при виде всемогущего загадочного мужчины, дважды судимого — один раз за уклонение от налогов, второй раз за организованное преступление по части коррупции — и оба раза оправданного, и красотки манекенщицы. Скоро они стали любовниками.
Маркусу нравилась Коко. Преданная, неглупая и, судя по стонам разборчивого в любовных делах Доминика — время от времени Маркус слышал их, проходя мимо его двери — бесподобная в постели.
Казалось, Коко не обращала большого внимания на то, что Доминик дарил ей время от времени баснословно дорогие украшения. В отличие от его сына Делорио — алчного, вечно недовольного маленького подонка.
— Привет, Маркус, — поздоровалась Коко. Ее французский акцент был еле заметен в этот вечер, как, впрочем, и обычно на их домашней территории. — Доктор Хэймс сказал, что тебе надо делать массаж. Паула сразу согласилась. Я тоже вызвалась, в свою очередь. Доминик поддержал меня. Паула, конечно же… как это лучше сказать? Разозлилась, что ли, но пыталась это скрыть, потому что не знает точно, когда вернется Делорио. Я принесла с собой крем. — Коко Вивро, насколько знал Маркус, в действительности была почти такой же американкой, как и он сам. Но она очень хорошо следовала французским традициям. Маркус покосился на Доминика, который уселся на маленький плетеный диванчик и стал просматривать кипу бумаг.
— Она не оставит тебя лежать с голым задом, — произнес Доминик, не поднимая глаз. Маркус видел, как он откровенно ухмыльнулся, затем его лицо исчезло за обложкой «Уолл-стрит джорнэл».
Маркус застонал, когда длинные пальцы Коко принялись разглаживать мышцы спины. У нее оказались очень сильные пальцы, и она причиняла ему боль, но ощущение было настолько приятным, что он не смел жаловаться.
— Завтра я буду в форме и смогу говорить с голландцами, — проговорил Маркус, когда Коко начала массировать ему бедра.
— Хорошо, — ответил Доминик, все еще не отрываясь от журнала. Однако лоб его внезапно пересекла морщина. — Меркел сказал мне, что они не слишком довольны своими, так сказать, жилищными условиями. Подозреваю, что они настроены на худшее. Пусть попотеют, мне это нравится. И я больше чем уверен — они ни черта не знают. Знали бы, давно бы громко визжали, надеясь на сделку. Им неизвестно, что добрые старомодные пытки не в моем вкусе.
— О, чудесно, Коко… Кто была эта женщина? Почему она собиралась убить тебя?
— Лежи спокойно, мой мальчик, и наслаждайся тем, что делает с тобой Коко.
— Я хотел бы поговорить с этими кретинами прямо завтра утром, Доминик.
— Ладно, — ответил тот. В это время пальцы Коко проникли глубоко в тело Маркуса, и он застонал.
Благодаря большой дозе снотворного ночь прошла для Маркуса спокойно, но на следующее утро он проснулся очень рано от громких криков.
Маркус изо всех сил пытался вылезти из кровати, когда дверь его спальни распахнулась и в проеме появилась голова Линка.
— Мистер Джованни поручил мне убедиться, что ты на месте. Голландцы отравились.
Маркус в изумлении откинулся на подушки.
— Они мертвы?
— Мертвее скумбрии, пролежавшей неделю.
Журнал Маргарет
Бостон, Массачусетс
Июль, 1974 год
Все говорят, что Никсон уйдет в отставку, и очень скоро. Мне все равно, я не хочу об этом думать, но никто не может говорить о чем-либо другом, даже Мина Карвер, чьи мысли, до тех пор пока не разразился уотергейтский скандал, были исключительно о тряпках.
Я только что выкинула Гейба Тетвейлера из нашего дома. Бог мой, трудно поверить, что я могла так ошибаться в человеке, особенно в мужчине. Это звучит страшно нелепо после Доминика Джованни, не так ли? Но он казался таким искренним и, как выяснилось, был очень богат. В таком случае его вряд ли интересовали мои деньги.
Неужели я так и останусь дурочкой до конца моей жизни, Рафаэлла?
Конечно же, ты не можешь ответить мне, моя дорогая. Ты никогда не прочтешь этих строк. Сейчас тебе десять лет, ты — худенький маленький ребенок, и такой умный, что это иногда пугает меня. Богу известно, что я отнюдь не интеллектуальный гигант, а у тебя такая светлая головка, как любит повторять твоя учительница мисс Кокс. Это от него; думаю, мне придется это признать. Мисс Кокс еще говорит, что у тебя хорошо подвешен язык, я тебе уже рассказывала об этом. Я попыталась объяснить ей, что твои афоризмы довольно необычны для десятилетней девочки. Доминик, когда хотел, тоже мог быть очень занятным. Но он обладал трезвым рассудком — ты бы, наверное, выразилась именно так — в отличие от тебя, прямолинейной, открытой, бесхитростной. И еще в нем была жестокость — теперь я это вспомнила.
Наверное, я просто забыла, как умен был Доминик.
Несколько недель назад он предстал перед комиссией сената в связи с расследованием организованного преступления. Расследование возглавлял сенатор Уилбер из штата Орегон. Он не слишком умен. Доминик сделал все, чтобы сенатор выглядел идиотом. Он казался таким спокойным и уравновешенным, но в глазах его я читала ярость. Ну вот, я опять пишу о Доминике! Но зачастую очень сложно бывает остановиться, потому что каждый раз, глядя на тебя, Рафаэлла, я вижу его бледно-голубые глаза. Я так рада, что твои волосы не темные, как у Доминика.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66