А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

На последнем этаже он вышел из лифта и ступил на старые рассохшиеся половицы, скрипевшие при каждом шаге. В конце коридора, слева, находилась обитель Оракула. Вулф направился туда.
Темнота еще больше сгустилась, сделавшись еще больше похожей на жидкую грязь. Теперь он догадался, почему ясновидение привело его именно сюда: кто-то или что-то пытается воскресить Оракула, заставить его вновь действовать. На пороге лаборатории он несколько задержался и направил внутрь помещения биолуч своей "макура на хирума".
И вот Вулф в лаборатории Оракула. Он тут же увидел нечто темное, копошащееся возле измерительных приборов и пульта управления. Стояло неумолчное жужжание и гул уцелевших контуров и неповрежденных схем, напоминавшее жужжание мух, облепивших труп. Среди спутанных проводов, силиконовых трубок, многочисленных кабелей и графитовых плат лежал Оракул. Экран его потемнел, мозг бездействовал.
Краем глаза Вулф заметил какое-то движение – будто стремительно взметнулась стайка скворцов. Он повернул голову: что-то двигалось по окружности, но что конкретно – разглядеть было невозможно.
И тут мелькнул мощный черный столб "макура на хирума", настолько мощный, что здание склада затряслось от фундамента и до крыши. Тело Вулфа при этом охватил страшный жар. Вся лаборатория наполнилась дымом и искрами, вскоре они пропали, но явственно запахло горелым мясом.
Это явление длилось не более секунды, но Вулфу, стоявшему в густой темноте на пороге лаборатории, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы понять кое-что о природе невидимого противника. "Макура на хирума", принадлежавшая врагу, притаившемуся в лаборатории, была не только чрезвычайно мощной, как он определил это с помощью своего биополя, но и очень древней, гораздо древнее, чем у Достопочтенной Матери. Возраст ее составлял по меньшей мере несколько столетий. И еще он определил, что его врагом и обладательницей этой уникальной "макура на хирума" является мать Джейсона Яшиды.
Вулф замер, он сумел выровнять дыхание, но ве смог обуздать бешеного биения собственного сердца. Он немного напугался, ибо столкнулся со злом настолько древним, что оно даже утратило свое название, но знал, что Белый Лук опознал бы его, и тут же подумал, сможет ли это зло учуять его там, где другие не могли.
Он мысленно вызвал образ Яшиды и вошел в лабораторию. На этот раз он поступил благоразумно, направив предварительно луч своей энергии и обследовав тем самым помещение. Таким образом он сразу определил, что оно сплошь заполнено электрическими разрядами: повсюду летали облака искр. И тут из тьмы появилась Ивэн.
Вулф никак не ожидал увидеть ее такой юной. Пораженный и изумленный, он на мгновение потерял контроль над образом Яшиды, и тот затрепетал и погас, словно пламя свечи на ветру.
Ивэн только того и надо было. Она сразу же переключила внимание с образа сына на Вулфа.
Вулф собрался с силами, и помещение лаборатории мелко-мелко задрожало. Он увидел своего деда. Дух Белого Лука поднял в приветствии руку.
– Я долго ждал, когда ты позовешь меня, – сказал он.
От него пахло кожей и мескалином, на лице проглядывали печаль и беспокойство. – Зло сидит здесь, и ты, Вулф, должен победить его. Но тебе понадобится моя помощь.
– Скажи мне, что я должен делать, – попросил внук.
– Иди сюда. Встань рядом со мной. То место, где ты стоишь, все еще остается островком жизни. Ты должен сойти с него и ступить на землю мертвых.
– Но я ведь умру.
– Нет, не умрешь, – ободрил его дед. – Ты все же шаман. Я сам учил тебя. Вреда тебе не будет. Мне нужны твои сила и энергия, чтобы я мог сойти с земли мертвых и вступить в свой последний и решительный бой.
Вулф, уверовав в слова деда, сделал шаг по направлению к нему и почувствовал, как из-под ног уходит пол. Вопреки своей воле, он упал и заскользил куда-то вниз, не в силах сопротивляться...
Слишком поздно понял он хитроумный замысел Ивэн – лишить его памяти, выбить из него способность мыслить. Слишком поздно он осознал, что образ деда возник не так, как следовало: Белый Лук должен был спуститься с небес, а он появился из-под земли. Слишком поздно открыл он глаза и посмотрел на прекрасное лицо Ивэн. Теперь она схватила его за горло и стала все крепче сжимать пальцы, а ее "макура на хирума" одновременно сжимала его сердце.
– Ты убил моего сына, – зловеще произнесла Ивэн. – К тому же нанес непоправимый вред "Тошин Куро Косай". – Ногти ее вонзились в шею Вулфа, потекла кровь. – Люди верили, что общество Черного клинка возглавлял Нишицу, немногие посвященные знали, что его главой была Достопочтенная Мать. – Она страшно оскалилась. – А другие считали, что начальницей станет Минако.
Внутри Вулфа стал разгораться голубой огонь, а он всеми силами старался не дать ему вспыхнуть, потому что знал, что огонь сожжет его заживо.
– А на деле же общество Черного клинка всегда возглавляла я, – продолжала Ивэн. – Я держала в своих руках всех и вся. Моя "макура на хирума" была так сильна, что я имела власть над всеми, еще когда была ребенком. Я родилась с даром ясновидения по своему желанию. Общество Черного клинка – мое детище, и я не позволю тебе уничтожить его!
Голубой огонь постепенно все же разгорался внутри Вулфа, и он чувствовал это, температура уже подходила к критической отметке. Перед ним возникли образы Кэти, когда ее охватило пламя, горящего Бобби Коннора, Хейса Уолкера Джонсона с женой и Аманды, лежащей мертвой в луже собственной крови.
Сделав неимоверное усилие, он все же исхитрился ударить Ивэн кулаком в грудь. Она отшатнулась, успев, однако, расцарапать ему до крови руки своими длинными, словно когти, ногтями, а затем, улыбнувшись, подступила снова.
Давление внутри него, ослабевшее было на короткое мгновение, опять стало нарастать, да с еще большей силой. Вулф попытался применить энергию своей "макура на хирума", направив темный биолуч прямо в лицо Ивэн, но она, чуть отшатнувшись, опять подступала к нему.
"Грубой силой тут не возьмешь", – сообразил Вулф. Он попытался направить "макура на хирума" внутрь себя и посмотреть, что творится у него в голове, а там был полный хаос, и он даже не удержался от стона. У него в мозгу замелькали и зажужжали вдруг тысячи мух, и он перестал что-либо видеть.
А Ивэн вплотную приблизилась к нему, вонзив ногти в его тело, голубое пламя уже вырывалось наружу, огненные язычки охватывали его руку. Запахло паленым мясом, подступила к горлу тошнота...
Перед лицом неминуемой смерти Вулф вызвал настоящий дух своего деда, прося придать ему сил, и напрягся в последней попытке сконцентрировать вдрызг разбитую энергию своей "макура на хирума".
Ивэн сильно оттолкнула его прочь от себя и ударилась спиной об экран Оракула. Повернувшись, она не удержалась от улыбки, чуя, что Вулф вот-вот окажется сломленным, и опять стала наседать на него.
И вдруг выражение ее лица резко изменилось. Она остановилась, не сделав и шага, и глянула себе под ноги. Вокруг нее обвились провода и кабели, а когда она попыталась отшвырнуть их, кругом посыпались искры и засверкали разряды.
Ивэн буквально повисла в воздухе. Бегущий по электрическим проводам и кабелям ток ударил ее с силой молнии, обрушившейся с небес. Глаза ее вылезли из орбит, волосы поднялись и зашевелились, словно змеиная грива медузы Горгоны, тело заизвивалось и забилось, словно в неистовой пляске. Рот открылся в безмолвном крике, а электрический ток тем временем с треском и шипением продолжал уничтожать ее плоть.
Наконец тело Ивэн шлепнулось на пол, руки и ноги задергались в диких конвульсиях.
Вулф медленно подошел к Оракулу. Экран его светился теперь мягким многоцветьем. Он взглянул на провода, обвившиеся вокруг ног Ивэн. И как только ее угораздило запутаться в них? Он нагнулся пониже, чтобы посмотреть.
– Хэлло, Вулф-сан, – отчетливо шепнул Оракул.
Вулф уставился на экран. Разобрал ли он его выражение? Услышал ли в голосе нотку радости?
– Пришло время поспать...
И корпус Оракула начал медленно остывать, а лампы и контуры отключились и постепенно погасли.

Прощание
А снег перед нами блестит и
Искрится.
Он в этом году впервые
Ложится?
Мацуо Башо
Вашингтон
Частный госпиталь. Палата, в которой лежит один-единственный человек. Не слышно ни звука, лишь глухо доносится шелестящий шепот работающей аппаратуры, установленной вокруг этого больного. Он все еще жив или пока не умер – определяется это состояние в зависимости от того, кто как на него посмотрит. Доктора, которые за ним следят и работают в этом преддверии ада, сошлись во мнении, что он и впрямь все еще живет. Другие же, однако, главным образом те, у кого нет специального медицинского образования, чтобы выносить подобные суждения, уже махнули на больного рукой. Даже медсестры и сиделки, умеющие сострадать, и те считают его не жильцом на этом свете, а чем-то находящимся между небом и землей в подвешенном состоянии, как коллоидные растворы в лаборатории.
Умирающий больной – это Торнберг Конрад III. Такова его судьба, наказание за грехи – медленно и мучительно умирать, не жить, а существовать в живом аду на этом свете, не двигаться, не говорить, не мыслить, а лишь механически думать, подобно аппаратуре и механизмам, заставляющим биться его сердце, поддерживающим дыхание, подающим физиологический раствор в кровь через капельницу, очищающим организм от шлаков.
Жизнь ли это? Вряд ли, по его меркам. Но это ему кара, в этом он абсолютно уверен, хотя уже и бессознательно. Кара за то, что презирал первую жену, мать его детей; бессердечно относился ко второй жене, великолепной Тиффани Конрад; за безрассудную любовь к жизни, которая привела к смерти многих людей; за разрыв с детьми из-за того, что они не слушали его наставления и выбирали свой путь. Нет, вовсе не за все это. Это наказание ему за один-единственный грех, который он взял на душу, – за убийство собственного сына.
Если бы он был христианином, то обратился бы к Богу, покаялся и получил бы отпущение грехов. Но Иисус Христос всегда был для него пустым звуком, ничего не значащим словом, затасканным и истрепанным сверх всякой меры. Он вспомнил, как когда-то отец говорил ему еще в детстве: "Никого мне не надо, а особенно этих попов, которые только и талдычат, что мне можно делать, а чего нельзя. Что они знают о жизни?"
"А неплохо было бы, – подумал он, – чтобы рядом все же оказался пастор, махал бы рукой, напутствовал в отпустил бы грехи за ужасное преступление – сыноубийство". Но такое никак невозможно. К тому же ему нужно прощение вовсе не от Бога, а от Хэма. Но сын ушел на тот свет от его же руки.
А затем чувство отчаяния стало столь нестерпимым, что ему уже ничего не хотелось, только бы изойти слезами и умереть спокойно. Даже с помощью искусственных легких дышать становилось все труднее. Он молил небо, чтобы на него снизошла смерть, он знал, что она неминуемо придет, но только бы скорее. Он слышал, как переговаривались около его койки врачи и утверждали, что даже с помощью самой совершенной аппаратуры невозможно длительно поддерживать жизнь в его бренном теле.
Скоро, скоро она придет! Но не так уж и скоро, как хотелось бы.
Вдруг он почувствовал, что открылась дверь. Вот опять эти несносные доктора приперлись, ума никакого, а туда же – обсуждают с серьезным видом всякую чепуху. Как он ненавидел сейчас врачей, какими придурками они казались – прикидываются, будто все знают, все ведают, а сами пешки пешками. О жизни они мало что знают, а уж о смерти вообще ничего не соображают, а ведь только смерть успокоит его навсегда – он это знает твердо.
Как хотелось ему сейчас, чтобы о нем забыли. После долгой борьбы и блужданий в потемках жизни как благое облегчение пришла мысль о том, что все боли и муки скоро отойдут. Но нет, теперь он увидел, что в палату вошли вовсе не доктора и не сонм адвокатов, которые регулярно наведываются и крутятся здесь, словно грифы-падальщики, высиживая почасовые гонорары.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105