А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Только имей в виду, дружок, я редко, очень редко ошибаюсь в людях. Такая уж у меня профессия… – И, ослепительно улыбнувшись, Мама Хагедушич закончила нашу встречу на мажорной ноте: – Гудбай, Марти, чао, до видзенья, холера ясна, пся крев!
Я уже подходил к дверям вслед за Йованкой, когда черт в черных очках – а мы, детективы, как известно, без его помощи не обходимся, – так вот, этот самый персональный мой черт дунул мне в левое ухо, я повернулся и, неожиданно для самого себя, спросил гостеприимную хозяйку особняка:
– А из твоих нынешних девочек, Аиша, на фронте никто не был?
– Ты имеешь в виду у Султана? Кажется, Эмина была, только она… А ну-ка пойдем, Марти.
Слушай, хороший ты парень, а главное, скромный, ненавязчивый.
Мы прошли по коридору до главной лестницы, поднялись на второй этаж, потом по винтовой лесенке на третий под самой крышей. На двери, которую открыла Мама Хагедушич, номера не было.
– Где Эмина? – спросила она заспанную смуглую девочку лет четырнадцати.
– Вчера вечером уехала в Германию, – ответила та по-сербски.
– Тебе не повезло, Марти, крупно не повезло, – сокрушенно вздохнула хозяйка заведения. – Эмина уехала к немецкому жениху. Между прочим, он ей подарил норковое манто, дружок.
– Это ее дочка?
– Дочка? – удивилась наша провожатая. – Они просто жили вместе с Эминой. Ее зовут Сандра.
– Можно мне поговорить с ней?
Мама Хагедушич вздохнула:
– Ну что с тобой поделаешь, Марти. Говори. Я сегодня добрая.
Сандра, успевшая подкрасить губы и сразу же повзрослевшая лет на пять, английского не знала. Переводила Йованка. Я спросил, давно ли Сандра знает Эмину, и она, подумав, ответила, что еще с войны.
– Она у нас старая фронтовая кобылка, – улыбнулась Сандра.
– Старая?
– Ну, ей же было за тридцать пять.
– Она рассказывала тебе о Печинаце?
– О Печинаце?… Один раз ее обстреляли сербы, она побежала и чуть не подорвалась на мине. Там был фронт, она ходила туда. Работы было много, а платили мало. У парней не было денег.
– Как у тебя, Марти, – весело заметила Аиша.
– А другие девочки там были?
– На горе? Не знаю, Эмина ничего не говорила об этом. Там было много гражданских, в лесу, за перевалом… Моя бабка там погибла. И родная сестра. Они больше года прятались от сербов, только ведь от снаряда не спрячешься. – Лицо у Сандры помрачнело. – Я трусиха, я стрельбы боюсь. А Эмина была отчаянная, она ходила на ту гору за перевалом.
– На Главу?
– Я не местная, не знаю, как она называется. Там была деревня, которую сожгли, кажется, Дубовцы или что-то вроде. Эмина там встречалась с Вуком.
– С Вуком Спаховичем, с лесником?
– Да-да!.. Эмина говорила, что он по лесу ходит, охотится. И сам не мужик, а зверь. У него в эту штуку серебряная трубочка была вшита. Так бабы рассказывали. У него баб было без счета. Эмина к нему ходила в ту деревню через фронт. А еще у него была невеста. Правда-правда! Он однажды сказал Эмине: «Ты у меня для тела, а она для детей». А еще раз весь в крови в дом ввалился, исцарапанный. «Сегодня, – говорит, – неудачный день. Всего две бабы и один серб». И, не раздеваясь, полез на Эмину. Она после Вука дня три отлеживалась. Но платил он хорошо, не то что некоторые. Вот она к нему и ходила. Недич уже гору блокировал, а она все ходила в эти Дубовки, или как там их.
– Эта деревня сразу за перевалом?
– Не знаю, я там не была. Я мин боюсь. Эмина тоже не любила об этом рассказывать, разве когда выпьет. Она выпивала. Ее ведь сербы изнасиловали, чуть ли ни целый взвод. На глазах у родни… Вот она и ушла из дома к Аише. Так у нас многие здесь…
Глаза у Сандры повлажнели.
– А та невеста? Он что, действительно хотел на ней жениться?
Она пожала плечами:
– Откуда мне знать? Я только слышала, что его подруга хорошо стреляла. Вук пугал Эмину: «Будь поосторожней, дура! Моя кысочка ревнивая, узнает про тебя, убьет из винтовки. Она у меня снайпер». Только Эмина не из пугливых… Вон она какая здоровая! – И Сандра, поднявшись, вынула засунутую за рамку зеркала фотографию.
На снимке крупная, коротко остриженная женщина с волосами соломенного цвета стояла в обнимку с Сандрой на берегу какой-то речки.
– Это ее Вук обкорнал, – пояснила Сандра. – Эмина сказала Вуку: на кой черт, мол, тебе такая, как я, шмара за деньги, когда у тебя есть красавица на халяву? А он взял машинку и постриг ее наголо. «Это, – говорит, – чтобы я, Вук Спахович, разницу чувствовал!» У той его невесты были длинные черные волосы… Я-то не видела, но так говорят.
Мост мы переехали молча, и лишь когда выехали за город, я отважился взглянуть на Йованку:
– Извини. Мне разговор тоже не доставил удовольствия.
– Еще бы! – прошипела моя спутница. – Представляю, как ты, бедный, измучился. Трудно – лгать и при этом не краснеть.
– Лгать?!
– Ловко же ты изобразил из себя благородного идальго. – Йованка покрылась пятнами. – Романтик! Ему, видите ли, все равно, кем я была раньше!.. А та и развесила уши. Поди, впервые в жизни увидела живьем законченного идиота. Безумно влюбленного и без гроша в кармане. Тьфу, стыдуха!..
– А мне стыдиться нечего, – сухо возразил я. – Никого я не обманывал. И в то, что есть любовь, я действительно верю. Такой уж уродился, холера.
Я ударил кулаком по клаксону. Бежавший по дороге пес испуганно метнулся в сторону.
Я видел в зеркальце, как Йованка морщила лоб, думая о чем-то.
– Ладно, проехали, – сказала наконец она. – Блядская версия не подтвердилась.
– Пани Бигосяк, что за выражения?! Откуда?
– Да все оттуда же. И мы с тобой крутимся вокруг одного и того же места с нехорошим названием. Женского.
– Ничего удивительного, – сказал я. – Вся история человечества вокруг него крутится. Власть, деньги, войны, жизнь, смерть – все порождено им…
– И все вы, мужики, помешаны на нем. Как Вук Спахович.
– А стало быть, всему виной вовсе не люди, а физиология, значит, Он! – Я ткнул пальцем в обивку крыши. – И любовь – Его рук дело. Представляешь, встретит какой-нибудь американский полковник Аишу и влюбится в нее без памяти. И поедут они в Северную Дакоту, и нарожает она ему детей… Разве такого не может быть?
– Ну почему же, – вяло согласилась Йованка. – В жизни чего только не бывает… Не удивлюсь, если выяснится, что я была вовсе не такой пай-девочкой, как тебе сейчас кажется. Шлюхой, может быть, и не была, а вот… Знаешь, временами я ловлю себя на том, что не очень хочу знать, кем я была. Если б не Оля…
Она осеклась, часто заморгала.
– Только не расклеиваться! – скомандовал я. – И выше голову, дорогая!.. Слушай, Недич тебе показывал фотографию, ты и вправду не встречала этого человека?
– Никогда, – мотнула головой Йованка. – А куда мы едем?
– К соотечественникам. Хочу пообщаться с одной красоткой в короткой юбке.
– Вот-вот, – вздохнула несостоявшаяся сотрудница Мамы Хагедушич, – вы, мужики, только об одном и думаете…
С Доротой Ковалек увидеться не удалось. На пропускном пункте полбата выяснилось, что майор Ольшевский объявил меня персоной нон грата и запретил своим подчиненным всяческие контакты со мной. Этот вариант я, увы, не просчитал.
– Придется ждать, – сообщил я Йованке, разворачивая малолитражку. – Дорота может быть источником…
– Наслаждения? – ядовито вставила моя сообщница.
– Информации! – гневно закончил я. – А если ты такая умная, скажи, что теперь делать.
– Нам надо бы вернуться в клинику.
– В ту, которая сгорела?
– В другую, где много врачей. Женщина на улице назвала мне одно имя…
– И ты мне только сейчас об этом говоришь?!
– Извини, из головы вылетело.
Я готов был убить ее. На худой конец, изнасиловать.
– Ну прости, пожалуйста, Марчин! Это из-за тех воришек. Я тогда чуть с ума не сошла… И потом, не переживай попусту: тот, о ком я узнала, – врач. Он может сослаться на врачебную тайну, а денег на взятку у нас с тобой нет… Ой! – вскрикнула вдруг она, оглядываясь. – Марчин, ты видел джип?
– Джип?
– Ну, зелененький такой, кажется военный…
– О Йезус! Да тут каждая вторая машина военная…
Меня словно бы пронзило той самой моей цыганской иголкой сквозь сиденье! Я чуть не сломал тормозную педаль!
– Зелененькая? – вскричал я. – Ты хочешь сказать, светло-зеленая, с брезентовым верхом?
– Ты что, сдурел? – испуганно отпрянула Йованка. – Ну да, светло-зеленая…
Минуты три я сидел, глядя неподвижным взором на приборную доску перед собой.
– Это что, так важно? – осторожно спросила Йованка и вдруг еще раз ойкнула. – Ну и дура же я! Слушай, а я ведь видела эту машину раньше…
– Мы оба ее видели, – мрачно подтвердил я. – Там, на перевале…
– И на перевале, – растерянно кивнула она. – И на пограничном переходе в Венгрии.
Я медленно тронулся.
– Ты не помнишь, кто в ней сидел? Сколько их было?
– А черт его знает! Ты думаешь, за нами следят?
– Не знаю… Холера!.. Слушай, и я тебе кое-что не рассказал. Я вчера звонил Славеку Доляте. Так вот, он сказал мне, что неподалеку от дома Куровского видели похожую автомашину. Заведено дело об убийстве, полиция зашевелилась, ну вот и нашли паренька, который подходил к стоявшему на улице светло-зеленому автомобилю с брезентовым верхом. Он даже спросил у водителя, какая марка, а тот его послал… ну, сама знаешь куда. Паренек обиделся. Теперь он у Хыдзика ценный свидетель…
– Боже! – Йованка сплела пальцы рук на шее и задумалась. Очнулась она только в Добое: – Марчин, поищи почту.
– Хочешь послать открытку Ромеку?
– Хочу попросить телефонную книгу. Нам нужно узнать адрес доктора Булатовича.
Проклиная все на свете, я с трудом развернулся на узенькой городской улочке. Зато у почты – она находилась на центральной площади Добоя – никакой тесноты не наблюдалось. В предобеденный час площадь была пуста.
Адрес доктора Булатовича оказался только в старой, еще довоенной телефонной книге.
– Ну вот! – Йованка ткнула пальцем в страницу. – Он живет в Маглае. Я даже помню ту улицу, мы проезжали по ней.
– Ты же ничего не помнишь, – не сдержался я, с тоской представив себе обратную дорогу.
– Сегодняшнее утро хорошо помню.
Через полчаса мы снова были в Маглае. Доктор Булатович жил в небольшой вилле, окруженной старым садом. И дом, и сад выглядели запущенными. О небритом старичке, открывшем нам двери, можно было сказать то же самое. Свитер на нем был заношенный, брюки в застарелых пятнах.
– Это он, – жарко шепнула мне Йованка после короткого разговора с доктором. – Ну, с Богом, Малкош!
Я начал с того, что предъявил удостоверение. Доктор даже не заглянул в него. Мы прошли в большую прихожую, такую же запущенную, как ее хозяин. Все в ней было старое – и мебель, и обои, и кот, дремавший в ободранном кресле. Этот негодяй, изодравший когтями всю мягкую мебель в холле, возможно, видел во сне другие времена и совсем другую жизнь.
– Я частный детектив, – сообщил я доктору. – Я ищу тех, кто помнит одну женщину. Она лечилась в вашей клинике, доктор, весной девяносто шестого.
– В моей? А вы ничего не путаете?… Это у доктора Стояновича была частная клиника. Я в ней действительно подрабатывал, но лучше бы вам обратиться к господину Стояновичу, я уже старый, я мало что помню…
– А где его можно найти?
– После того как клинику сожгли, он уехал, кажется, в Хорватию.
– Но пожар, как мне показалось, случился недавно, а в девяносто шестом клиника еще работала…
– Еще как работала! – согласился доктор. – У нас было много раненых. Мины, грабежи, знаете… А я хирург. Пока воевали, Стоянович и его клиника были нужны всем. А после войны люди пошли молиться, одни в мечети, другие в церкви. Богу не нужны гинекологи, молодой человек. Клинику сожгли…
– Я спрошу его об окнах, – тихо сказала Йованка.
Она взяла лежавший на столе карандаш и газету, на полях которой начала рисовать. И чем дольше это продолжалось, тем удивленней становилось лицо доктора.
– Вы тоже лежали в нашей клинике?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53