А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Ты что, действительно невинна? До сих пор? Я знаю, такими бывают все девушки, пока не… Неужели ты не стала любовницей отца даже после того, как он унес тебя к себе в спальню? Ты сказала, что…
— Я ему не любовница! Я его служанка, его пленница…
— Филиппа остановилась.
Все-таки она еще и управляющий Сент-Эрта. — Почему ты не надел новую тунику, Эдмунд? Она тебе не нравится? Марго сказала, что туника тебе впору. По-моему, она хорошо сшита, и цвет тебе к лицу. А где твои ботинки? Почему…
— Я их не люблю. Кроме того, папа не носит ничего нового, и я не буду. Пока он меня не заставит, я останусь в этом.
— Ты упрямый маленький негодник!
— Уж это лучше, чем быть дылдой.
— Эдмунд, если я завтра увижу тебя в этих лохмотьях, то приду и силой надену на тебя новую тунику. Ты меня понял?
— Не посмеешь!
Девушка бросила на него взгляд, способный устрашить и взрослого мужчину. Эдмунд опустил голову, и Филиппа заметила грязные подтеки на его шее. Пальцы мальчика покрывал толстый слой глины. Такое впечатление, будто Эдмунд только что возился в помоях вместе с Туппером. Она должна поговорить с Дайнуолдом. Он заставляет сына учиться считать и писать, но позволяет ходить грязным и оборванным.
— Нет, посмею! — громко сказала она. — Кроме того, Эдмунд, ты примешь ванну. Когда ты последний раз держал в руках мыло?
— У нас больше нет мыла, хозяйка! — проорала через весь зал старая Агнес — когда требовалось, у старухи прорезался удивительный слух. — Никто из слуг даже не подумал о том, чтобы сварить мыло, — поспешно добавила Агнес, решив на всякий случай оправдать себя, — потому что хозяин ничего не говорил.
— Не может быть! — прокричала в ответ Филиппа. — Я сама видела мыло в комнате Дайнуолда.
— Так это последний кусочек.
— Мы завтра же сварим мыло, — объявила Филиппа, — и ты, мальчик-поросенок, первым опробуешь его на себе.
— Не буду.
— Посмотрим.
Мне предстоит многое обдумать, сказала себе Филиппа, входя в комнатку управляющего. Не зажигая свечи, она закрыла дверь, стащила через голову поношенное платье и аккуратно повесила его на спинку стула. Внезапно сзади раздался тихий голос:
— Одевайся.
Я не хочу наслаждаться твоим телом в подобной клетушке. Ты будешь лежать рядом в моей широкой постели, согревая меня, когда наступит утренняя прохлада.
— Я тебе не любовница! Убирайся прочь, Дайнуолд!
— Этим вечером я уже был с женщиной и не нуждаюсь еще в одной, пусть даже она такая большая, пышная и такая… возбужденная, как ты. Пошли.
Глаза Филиппы уже успели привыкнуть к темноте, и она наконец увидела Дайнуолда: он стоял, протягивая ей платье. Филиппа поспешно схватила его и надела. Он тотчас взял ее за руку и потянул за собой. В большом зале все еще было полно слуг; многие из них уже улеглись спать на топчанах, стоящих вдоль стен.
— Тихо, — прошептал Дайнуолд и дернул Филиппу за руку. Все это видели, но никто ничего не сказал, даже мужчины воздержались от своих обычных шуточек. Филиппе хотелось ударить Дайнуолда, хотелось ударить их всех, и побольнее…
Она попыталась было вырваться, но все ее усилия оказались безуспешными.
— Я тебя больше не понесу на руках, — повернувшись к ней, хмуро предупредил Дайнуолд. — Или ты идешь добровольно, или я тащу тебя за волосы.
— Ты заплатишь за это, Дайнуолд, — прошипела Филиппа, одарив его самой противной из своего арсенала улыбкой. — Я пошлю весточку своему дорогому кузену, сэру Вальтеру; я расскажу ему, какой ты презренный негодяй, варвар, насильник…
— Я уже и так заплатил сполна, девка, потому что вынужден терпеть твое присутствие. Но, умоляю тебя, воздержись от красочного повествования о том, как я насилую невинных дев. Не стоит упоминать об этом, даже несмотря на то удовольствие, которое ты получишь, когда я возьму тебя.
Только сейчас Филиппа поняла, что Дайнуолд выпил эля больше, чем обычно. У него, правда, не заплетался язык, да и нос не покраснел, что обычно бывало в нетрезвом состоянии с лордом Генри, но шагал он очень старательно — как человек, который знает, что пьян, но не хочет, чтобы об этом догадались остальные. Впрочем, она не боялась его ни пьяного, ни трезвого. К собственному удивлению, Филиппа с интересом ожидала его последующих действий.
Оказавшись в спальне, Дайнуолд проделал ставший уже традиционным ритуал — бросил ее на кровать.
— Сейчас ты снимешь платье, — сказал он, глядя на Филиппу сверху вниз. — Оно уродливое и оскорбляет мой взор. Неужели ты еще не сшила себе что-нибудь поприличнее?
— Я сделала тунику тебе. Она сейчас у меня в комнате.
— Ты действительно дошила ее? Туника исчезла, и я решил, что ты разозлилась и выбросила ее.
— Нет, не выбросила. К сожалению. — Филиппа потихоньку отодвинулась на другой край кровати. — Ты слишком много выпил, — секунду помолчав, сказала она.
— Филиппа, — тихо произнес Дайнуолд, — у меня больше нет ни одного женского платья. Так что будь осторожнее с тем, которое на тебе, иначе тебе придется ходить голой. Да, я выпил больше, чем обычно, но что сделано, то сделано. Сними платье.
— Сначала погаси свечку.
— Хорошо. — Дайнуолд задул свечу. Комната погрузилась в темноту, и проникающий сквозь одно из окошек лунный свет серебристым кругом лег возле кровати. Филиппа не боялась Дайнуолда или того, что он сделает с ней, если захочет. Она стянула платье и положила его на пол. Затем скользнула под единственное одеяло.
— Сейчас наступила глубокая весна. — Дайнуолд начал раздеваться. Его голос стал более спокойным, он звучал размеренно и задумчиво. Сейчас хозяин Сент-Эрта вовсе не выглядел пьяным. — Мы всегда называли так время с конца апреля до первых чисел мая. Бабушка рассказывала мне о глубокой весне, когда я был мальчишкой. Она говорила, что так придумали люди много веков назад, когда страной правили жрецы и все обожествляли непреодолимую силу весны, ее вечное обновление. Люди видели, как прорастает зерно и росток тянется вверх к теплому солнцу, а корни его уходят вниз — в темноту земли. Противоположности — свет и тьма — бесконечно соединяются вместе. Бабушка называла это старым кельтским словом, но я не могу его вспомнить. Всякий раз, когда я произношу «глубокая весна», я думаю о женщине, которая вбирает в себя мужчину, затем опустошает его и одновременно наполняет чем-то иным, новым; мне трудно тебе это объяснить, но это так же, как приход весны — она наступает каждый год и всегда в чем-то схожа с прошлой и вместе с тем другая. Свет и тень существуют рядом и дополняют друг друга, понимаешь? — Дайнуолд повернулся к Филиппе. — Мне нравится представлять, как я наполню тебя, но ты кузина Вальтера де Грассе, а значит, мой враг. Не моя служанка, рабыня или любовница, а мой враг! Мне ненавистна сама мысль об этом человеке. Как ты думаешь, девка, стоит ли мне наказать тебя за все зло, что он сотворил? Неужели часть его подлой крови течет и в твоих жилах, а его гнусные помыслы осели в твоей душе?
Филиппа потрясенно молчала. Перед ней был совершенно иной, незнакомый Дайнуолд. Его слова, тон, которым он произнес их, притягивали ее, трогали почти до слез. И обнажали страшную горечь и мучительную боль, владевшие его сердцем. Вряд ли он стал бы так откровенно говорить с ней, если бы не был пьян… А может быть…
— Из-за чего ты ненавидишь Вальтера? — тихо спросила она.
— Он сжег почти все посевы в моих южных владениях, но дело не только в зерне: погибли люди, мои люди! Их зарубили, изнасиловали их жен, насадили на пики детей, а дома сожгли до основания. И все это — по приказу твоего родственника.
— Откуда ты знаешь? Ты ведь не поймал ни одного из нападавших.
— Когда-то сэр Вальтер де Грассе был нищим, безземельным рыцарем. У него и сейчас нет земли, но лорд Грейлам де Моретон сделал его кастеляном в Крандалле, одной из своих крепостей к юго-западу от Сент-Эрта. Но сэру Вальтеру этого показалось мало — он считает, что его обделили. Он ненавидел меня еще до того, как я узнал о его существовании. Во время похода в Нормандию, когда я был совсем маленьким мальчиком, мой отец выиграл замок Сент-Эрт у сэра Вальтера. Впоследствии Вальтер заявил, что соглашение было достигнуто обманным путем, и потребовал Сент-Эрт обратно. Король Эдуард отказал ему, но Вальтер все равно жаждет моей смерти и разорения. Однажды — это было не так давно — он чуть было не добился своего, но меня спасла красивая и славная женщина, которой и принадлежат с тех пор моя преданность, мое сердце да и сама моя душа. Вот так, девка. Сэр Вальтер де Грассе сделает что угодно, лишь бы уничтожить меня, а ты — его родственница!
У Филиппы болезненно сжалось сердце. Она проглотила ком в горле и облизала пересохшие губы.
— Кто эта женщина? Как она тебя спасла?
Дайнуолд подошел к кровати и пьяно рассмеялся — звук был громкий, но какой-то пустой. Филиппа смотрела на его тело, освещенное луной, и думала, что он очень красив — несколько странное слово по отношению к существу, в котором столько резких углов и жестких линий… Да, он красивый, высокий и стройный. А смеется, и ей это причиняет боль. Все же она дослушает его историю.
— Хочешь знать ее имя, девка? Она настоящая леди, нежная, любящая, искренняя женщина, и зовут ее Кассия. Она из Бретани. Я никогда не смогу сделать ее своей, как бы ни пытался.
— Почему?
— Она замужем за могущественным лордом, моим лучшим другом и очень сильным воином, — это тот, чьим вассалом является твой драгоценный Вальтер: лорд Грейлам де Моретон.
— Ты… значит, ты любишь ее?
Дайнуолд лег на кровать и забрался под одеяло. Филиппа чувствовала тепло его тела, слышала ровное дыхание. Молчание затягивалось, и она решила, что он уснул.
— Я ничего не знаю о любви, — наконец проговорил Дайнуолд слегка заплетающимся языком. — Мне ведомы только желания и страсти, но Кассия умеет их обуздать. Ты совсем не похожа на нее, девка. Кассия… Она маленькая и хрупкая, но у нее чистая душа и большое сердце. Ее улыбка так нежна, что хочется плакать и защищать эту прелестную женщину даже ценой собственной жизни. Но Кассия выбрала Грейлама, и теперь ее тело и душа принадлежат одному ему… Пора спать, девка, я уже устал от твоих разговоров.
— Моих? Но ведь говоришь ты один.
— Спи.
— Я тебе не враг. Я всего лишь твоя пленница.
— Может, да, а может, и нет. Я об этом подумаю. Видит Бог, мне только и приходится делать, что думать о тебе. Ты моя вечная обуза, которая раздражает, словно блоха. Может, сообщить лорду Генри, что ты в Сент-Эрте и что я верну тебя, если получу взамен сэра Вальтера? Можно даже потребовать его голову на серебряном блюде, как это случилось с Иоанном Крестителем; правда, в твоем кузене святости не больше, чем в навозном жуке. Как тебе мои предложения? Твой отец пошлет мне голову Вальтера, лишь бы вернуть тебя в целости и сохранности, или не станет рисковать? А?
— Сколько раз тебе повторять: отец не выделил мне никакого приданого, он собирался выдать меня замуж за старика, я не лгала тебе. Как мне ни горько в этом признаться, но ему наплевать на меня. Может, он даже не заметил, что я сбежала.
— Все ясно. Значит, я связан с тобой по гроб жизни. И что же мне делать?
— Я твой управляющий!
Дайнуолд громко рассмеялся, и Филиппе захотелось лягнуть его, но она сдержалась, подумав, что сейчас самое подходящее время, чтобы попросить Дайнуолда отпустить ее.
— Да, конечно, ты мой управляющий. Полагаю, ты справишься с работой лучше, чем Алайн. Во всяком случае, благодаря твоей неискушенности и неопытности принесешь меньше вреда, чем этот предатель, который сознательно меня обворовывал. Или ты тоже станешь обманывать меня в отместку за то, что я обокрал твоего отца?
— У меня богатый опыт работы управляющим; кроме того, я честный человек и никогда тебя не обману.
— Все говорят так, девка. Иди сюда. Я замерз и хочу, чтобы твое большое тело согрело меня.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49