А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

И снова мощный раскат грома. Дождь усилился, и его струи оглушительно стучали по крыше старого строения. Соломон налил еще вина в бокал Малони и сказал:
— Вы знаете, что случилось с моим дядей Ароном, да упокоится его душа с миром?
— Мы все знаем, что случилось с твоим дядей Ароном, — сказал Голдман.
— Но хошевер гаст не знает.
— Хошевер гаст не хочет знать, — сказал Голдман. — Он уже сто раз рассказывал нам эту историю. Коухен, ну?
— Тысячу раз, — сказал Коухен. — Спроси Горовица.
— Миллион раз, — сказал Горовиц и протянул свой бокал, чтобы ему налили еще вина.
— Если бы Господь не пожелал, чтобы пошел дождь, он пошел бы? — спросил Соломон.
— Дождь не имеет никакого отношения к…
— Стала бы сверкать молния и грохотать гром, если бы Господь этого не пожелал, ну? — спросил Соломон.
— Господь специально работает на нашего Соломона, — сказал Коухен. Господь устроил всю эту шумиху только для того, чтобы наш Соломон мог рассказать нам про своего дядю Арона из Белостока.
— Из Белополья, — поправил его Соломон.
— Все равно, где это было, а ты и не думай рассказывать нам все снова, потому что нам пора домой.
— Вы пойдете под дождем? — недоверчиво спросил Соломон.
— Лучше промокнуть под дождем, чем еще раз слушать твою историю.
— Так вы хотите ее слушать или нет? — сказал Соломон. — Послушайте, если вы не хотите, поверьте, я не стану ее рассказывать.
— Мы не хотим ее слушать, — сказал Горовиц.
— Так вы хотите ее слышать или нет, я вас спрашиваю еще раз, — спросил Соломон.
— Он тебе уже сказал, что нет.
— Потому что если не хотите, то я не буду, — сказал Соломон.
— Я ее уже слышал, — Сказал Коухен.
— Да, но ведь хошевер гаст ее не слышал!
— Вы слышали эту историю? — спросил Коухен у Малони.
— Нет, — сказал Малони, уверенный, что ему не приходилось ее слышать.
— Может, ему будет интересно послушать? — сказал Соломон.
Старики обернули к нему лица, на которых ясно читалась надежда, что он их поддержит. Но глаза Соломона за толстыми линзами очков так умоляюще смотрели на него.
— Да, конечно, — вежливо сказал Малони, — я бы с удовольствием послушал вашу историю о дяде Ароне, мистер Соломон.
— Э, он просто ненормальный, — сказал Горовиц и выпил свое вино.
— Так случилось, что мой дядя Арон, да упокоится его душа, был не очень благодетельным человеком: он обманывал женщин, плутовал в карты, всю жизнь играл, словом, был настоящим игроком, что запрещено Священной книгой…
— Где это сказано? — спросил Коухен.
— Не знаю где, но это запрещено, можешь мне поверить.
А иначе в каждом еврейском гетто были бы игорные дома, ты что, думаешь, евреи не любят играть?
— Лично я как раз не люблю играть, — сказал Горовиц и передернулся, — и так случилось, что я как раз еврей.
— А я как-то разок сыграл в карты, да простит меня Господь, — сказал Голдман.
— Ну, про моего дядю не скажешь, что он однажды сыграл, потому что у них там, в России, не было такого количества рулеток, как в Нью-Йорке, а кроме того, он еще играл в карты и на скачках, поскольку там многие играли на бегах.
— Где это там у них были бега?
— Я не знаю точно где, но в 1912 году в России были настоящие большие ипподромы, как и во всем мире, ты что, думаешь, они не были цивилизованным народом?
— Я спрашиваю, где у них были ипподромы?
— У царя был свой ипподром, ну?
— Где?
— В Москве.
— А в Москве где?
— Я не знаю, но могу это выяснить. Если бы здесь был рэбби, он бы нам сказал, потому что он как раз сам из Москвы.
— Как раз сейчас рэбби в Ливингстон-Мэннор, — сказал Коухен.
— Когда он вернется, он тебе скажет, где были эти бега. Ты очень возражаешь, Коухен, чтобы я продолжал свой рассказ?
— Пожалуйста, продолжай, только я уже тысячу раз его слышал.
— И тысячу раз ты все так же прерываешь меня.
— Прости меня, Соломон, — сказал Коухен, картинно кланяясь, — и вы, Мелински, тоже простите меня. — Новый поклон в сторону Малони.
— И вот мой дядя Арон в тот роковой день 1912 года, он играл в карты с двумя купцами из своей деревни…
— Белосток — это большой город, — сказал Коухен.
— Надо знать, — поправил его Соломон, — что Белосток — в Польше, Тогда как Белополье — в России, и это не город, а маленькая деревня.
— Белополье тоже большой город.
— Мы спросим рэбби, когда он вернется из Ливингстон-Мэннор.
— Конечно спросим, — сказал Коухен.
— Так или иначе, в пятницу вечером мой дядя Арон вел большую игру, которая продолжалась до тех пор, пока уже зажгли свечи для шабат. И в деревне все знали, что игра продолжается, но ни дядя, ни его друзья не бросали игру, потому что дело уже дошло до очень крупных ставок. Мелински, вы знакомы с карточными играми?
— Немного, — сказал Малони.
— Вы знаете, иногда ставки доходят до очень больших сумм, — сказал Соломон.
— Я знаю.
— Так вот, в этой игре, где участвовал мой дядя, ставки были очень высокими, и они играли и играли до полуночи, уже пробило час, два, три…
— Ну, ладно, хватит уже, — сказал Горовиц.
— Четыре, — продолжал Соломон, — пять, игра еще продолжается, шесть часов…
— Господи, пусть уже наступит утро! — сказал Голдман.
— Семь часов, и наконец игра закончилась. Так угадайте, кто больше всех выиграл?
— Твой дядя Арон, — сказал Коухен.
— Правильно! А попробуйте догадаться, что он решил сделать?
— Он решил пойти в храм и поблагодарить Бога за удачу.
— Правильно! — сказал Соломон. — К тому времени уже совсем рассвело, это был замечательный весенний день, дело ведь было в апреле… петухи кукарекали, птички пели, коровы мычали, а в деревне было тихо…
— В большом городе, — упрямо вставил Коухен.
— И мой дядя шел по пыльной дороге к маленькому храму, где собирались на службу несколько десятков старых верующих евреев вроде нас с вами.
— Эту часть я уже слышал, — сказал один из стариков и вдруг решительно отставил свой бокал и зашагал к выходу.
— Мендель, подожди! — крикнул ему вслед Соломон, но тот покачал головой, сделал рукой жест, как будто стреляет в Соломона, и потащился вверх по лестнице.
Соломон обернулся к Малони, его голубые глаза сияли за очками энтузиазмом рассказчика и искренним стремлением довести-таки рассказ до кульминации. Малони с нетерпением ждал продолжения. Соломон пригладил крохотные усики, приложил к щеке морщинистый палец и сказал:
— Вы помните, что солнце ярко светит, когда мой дядя направляется к храму. Он надевает свою ермолку и талис — он не несет с собой мешочек для талиса, потому что это шабат, и ему ничего нельзя нести, хотя его карманы полны денег, которые он выиграл…
— Тьфу! — сказал Голдман с негодованием и сплюнул бы, если бы не находился в храме.
— Конечно, — сказал Соломон, — я же сказал вам, что он был нечестивцем, разве я не говорил этого с самого начала?
— Все равно, нести деньги в кармане в шабат! — с гримасой отвращения сказал Голдман и коснулся своего платка, как бы в подтверждение благочестия.
Малони вдруг понял, что платок был завязан на шее, потому что им ничего не разрешалось носить в субботу в карманах.
— Ну вот, значит, надевает мой дядя свой талис, — сказал Соломон, — и уже говорит: «Благослови, Господи, мою душу! Да будет благословенно твое имя в веках!» и все такое, как вдруг совершенно неожиданно в открытое окно храма влетает молния, такая яркая, что можно было ослепнуть, и сразу за этим раздается удар грома, какого вы никогда не слышали, и начинается дождь. Мой дядя смотрит вверх, и молния все еще висит внутри храма, она не движется, она висит в воздухе как раз рядом с окном, через которое влетела, как будто ищет того, ради кого она сюда влетела, ферштейн? И ради кого же она влетела, ну? И вот, друзья мои, в следующую минуту эта молния начинает двигаться прямо по направлению к моему дяде Арону, который всю жизнь только тем и занимался, что играл и обманывал женщин, который в шабат принес в кармане деньги, она гонит его по храму, а все остальные евреи разбегаются от нее, и наконец она выгоняет его прямо в двери храма, а оттуда на улицу! И там, на виду у жителей всей деревни, на открытом месте, чтобы каждый мог это видеть, перед лицом Господа — трах! Эта молния ударяет ему прямо в голову и убивает его, и все деньги, выигранные им в ту ночь, выкатываются из его карманов на дорогу! Вот как все это было, или пусть меня так же поразит гром небесный, как моего дядю Арона!
— Я этому не верю, — сказал Коухен.
— Но это правда, истинная правда, — отчаянно кивая, сказал Соломон.
— Все равно я тоже не верю, — сказал Горовиц.
— А я верю, — с жаром сказал Малони.
— Вы верите? — обрадовался Соломон.
— Да. Потому что точно такая же история приключилась с моим другом Файнштейном.
— Точно такая же, неужели? — спросил пораженный Соломон.
— Да! Хотя нет, не совершенно такая же. Это произошло в Лас-Вегасе, рядом с Сэндс, где в это время пел Эдди Фишер. Но действительно, Файнштейн тоже играл всю ночь напролет, и его выгнало на улицу, и он был убит молнией. Правда, потом, конечно, появились слухи, говорили, что его убило не молнией, а просто какой-то подозрительный тип стрелял в него из кольта 45-го калибра. Но лично я всегда считал, что его убило молнией, хотя свидетели утверждали, что во время игры Файнштейн вслух молил Бога, чтобы он послал ему туза, что, конечно, могло довести его партнера до бешенства, особенно если у него отсутствовало чувства юмора или если он не был так набожен, как Файнштейн.
— Исидор Файнштейн из Вашингтон-Хейтс?
— Нет, это был Абрахам Файнштейн из Гран-Конкур.
— Не думаю, что я знаю его, — сказал Соломон и вдруг повернулся к лестнице.
Удивление было общим и внезапным, ему предшествовал только скрип ступеньки, единственный предвестник нежданных гостей, который заставил обернуться Соломона. Лестничный пролет располагался за задней стеной храма, и К, с Пэрселом крадучись вышли из-за угла, вытягивая револьверы, в точности как это делают в кинофильмах детективы, охраняющие банк. Малони увидел их в ту же секунду, когда они заметили его, и все трое чуть не вскрикнули от неожиданности и едва не подскочили на месте, Малони — в ужасе ожидая выстрела, К, и Пэрсел — обрадованные тем, что наконец-то выследили свою жертву.
— Вот он! — крикнул Пэрсел, что, на взгляд Малони, было совершенно лишним: и так ясно, что он здесь, перед ними, да еще в западне, потому что единственный выход из этого подвального помещения был надежно заблокирован его врагами.
Увидев у них в руках оружие, Голдман закричал «Погром!», и все остальные старики, всполошенные его криком, вспомнили о диких зверствах по отношению к евреям в русских и польских местечках, а может даже, они вспомнили страшные сцены из своего далекого детства и с криками «Погром, погром!» заметались по храму между Малони и его преследователями, которые растерянно застыли на лестнице с револьверами наготове, не решаясь стрелять в обезумевших стариков, которые носились по комнате, хватаясь за свои седины, и все, как один, восклицали это страшное слово. Малони, который тоже не хотел, чтобы кого-нибудь убили, и меньше всего — его самого, схватил складной стул и швырнул его в Пэрсела, но промахнулся, он никогда не был особенно ловким, чтобы сбить человека таким неудобным метательным орудием. Старики вдруг перестали метаться, вероятно сообразив, что целью преследователей были не они, а Малони. Они сразу обрели присутствие духа и, видимо, пришли к выводу, что из пустой беготни ничего хорошего не выйдет, самое действенное — это воспротивиться насилию и принять бой, даже если жертвой оказался незнакомец, давший им возможность совершить установленные в шабат молитвы. Соломон схватил с алтаря канделябр с горящими свечами и с пронзительным визгом, который сделал бы честь боевому кличу индейцев, бросился на К, и ударил его по руке, отчего тот выпустил револьвер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34