А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

И это вполне понятно, так как по телефону ему сообщили, что его жена сегодня утром повесилась.
Шли годы, изменяя биологический возраст Старика, но практически никак не сказываясь на его внешности. Он перестал появляться в кабинетах и всё время проводил в профессорской квартире на Ленинском проспекте, где вместо повесившейся жены за ним ухаживали молодые люди с военной выправкой. Они же контролировали поток посетителей, приходивших к Старику за советом.
Это давалось с трудом, потому что посетителей бывало много, беседы нередко затягивались, а допустить, чтобы экс-президент Горбачёв столкнулся в коридоре или на лестнице с экс-председателем КГБ Крючковым было никак нельзя.
Каждое утро Старик просыпался ровно в шесть, нажимал кнопку звонка. Тут же возникал молодой человек, отдёргивал занавески на окнах и ставил на столик рядом с маленькой, похожей на детскую, кроваткой круглый латунный поднос. На подносе неизменно находились: яблоко, розетка с мёдом, два куска чёрного хлеба, чашка с зелёным чаем и изящная серебряная рюмка с каплями, изготовленными по рецепту, которым Старик был обязан китайским товарищам. Через сорок минут остатки завтрака уносились, но поднос с рюмкой оставался рядом со Стариком и сопровождал его в передвижениях по квартире. Через два часа к первой рюмке добавлялась вторая, потом третья, пока число их не достигало восьми. Убирать опустевшие рюмки Старик запрещал, лично контролируя приём лекарства и никому не доверяя.
День Старик проводил в кабинете, при наглухо задёрнутых плотных шторах, в свете настольной лампы с зелёным матерчатым абажуром, рядом с трофейным немецким радиоприёмником «Телефункен», постоянно включённым и подмигивавшим жёлтым кошачьим глазом то гипсовому бюсту Ивана Грозного, то чучелу грифа белоголового, подаренному товарищами из сталинградского обкома.
Здесь же Старик принимал посетителей.
Вот и сейчас он сидел в кресле за столом, рассматривал очередного гостя и держал паузу.
Этого человека Старик помнил молодым и зелёным лейтенантом, которого ему представили в день выпуска, сказав — способный, далеко пойдет.
В этих словах была и правда, и неправда. Лейтенант действительно пошёл далеко и дослужился до генерал-лейтенанта. А вот со способностями дело обстояло намного хуже. Недостойная история с бывшим его подчинённым, неким Корецким, объявившим персональную вендетту одной коммерческой структуре, проигравшим войну и подвергнутым показательной казни в самом центре столицы, однозначно свидетельствовала о никуда не годной работе с кадрами, отсутствии стратегического мышления, а также о неумении держать удар. Заметим также, что этого человека подчинённые именуют не то Батей, не то ещё как-то, а он к этому относится одобрительно и даже поощряет. Комбат — батяня… Плебейские штучки. Налицо дурной вкус и невоспитанность. Ничего более.
Если при участии и руками таких людей предполагается решать задачи, подобные обсуждаемой, то… Бедная страна…
— То, что вы с коллегами вознамерились совершить, молодой человек, — сухо произнёс Старик, — во все времена именовалось государственным переворотом. Будем называть вещи своими именами. Так вот. Осмелюсь обратить ваше внимание на то, что по части переворотов у вас опыт весьма и весьма печальный. Достаточно вспомнить август девяносто первого да, пожалуй, и лето девяносто шестого, чтобы серьёзно усомниться в ваших возможностях. Намерения ваши перестанут быть тайной уже в ближайшее время, возникнет серьёзное, причём отнюдь не соответствующее вашим скромным способностям, противодействие, и на этом ваша, молодой человек, авантюра закончится. Пшиком-с. Вот так. Вы хотели диагноз — вы его получили. Более не задерживаю.
— Позвольте, — сказал генерал, ёрзая в кресле. — Две минуты. Буквально.
Старик посмотрел на часы.
— Хорошо. Две минуты.
— Я о противодействии. Вы имеете в виду… — генерал напряжённо подбирал слова, — раскол элит…
— Молодой человек, я попрошу вас не употреблять слова, значение которых вам не вполне известно. Весь ваш кремлёвский, равно как и охотнорядский, сброд имеет к элите примерно такое же отношение, как и кучка бродяг с привокзальной площади. То есть никакого. Подлинных представителей элиты всегда отличали общность стратегических установок и тактическое единомыслие, поддерживаемое неизменно высокими интеллектуальными качествами, вследствие чего шансы на выигрыш и возможные риски оценивались ими примерно одинаково. Ничего похожего в вашем окружении не наблюдается. Что, впрочем, неудивительно. Докладываю вам, молодой человек, что в последний раз элита — в классическом понимании этого слова — была представлена в первом советском правительстве, с ним же и почила в бозе. Но вернёмся к нашим баранам. Ваших естественных оппонентов к элите отнести также нельзя, но недооценивать их интеллектуальный потенциал, тем не менее, чрезвычайно опасно.
— Так что же мне передать?
— Это и передайте. Я не консультирую дилетантов и авантюристов.
Генерал встал.
— Последний вопрос у меня, если разрешите. Давайте забудем всё, о чём мы говорили. Положение в стране вам известно. Что бы вы предприняли на нашем месте? Как патриот. Как государственник.
— Сядьте. Мне неудобно смотреть снизу вверх. Возможно, я вас удивлю. Я предпринял бы то же самое.
Генерал плюхнулся обратно в кресло. На лице его изобразилось обиженное недоумение.
— Что это у вас такое напряжённое лицо? — ехидно поинтересовался Старик. — Не иначе, как вы о чём-то думаете. Конечно, то же самое. С одной существенной разницей. Вы неизбежно проиграете, а я столь же неизбежно выиграл бы. Потому что, если вас завтра не сожрут ваши нынешние враги, то послезавтра сотрут в порошок те, кого вы сейчас считаете союзниками. Вам интересно? Первое. Я заставил бы ваших возможных оппонентов проделать за вас всю чёрную работу. Второе. Я бы отобрал и у них, и у ваших теперешних союзников результат. И третье. Лишил бы и тех и других возможности влиять на дальнейшие процессы.
Похоже было, что к генералу возвращается уверенность в себе. Он расправил плечи, в глазах мелькнуло снисходительное презрение к выжившему из ума строителю империи.
— Вы мне глазки не стройте, молодой человек, — немедленно отреагировал Старик. — Образование — вещь полезная и явно недооценённая вами и вашим окружением. Учиться бы вам надо, как завещал великий Ленин, учиться и ещё раз учиться. Почитать что-нибудь, к примеру, про Меттерниха. Про Талейрана. Про светлейшего князя Горчакова. Тогда вам, вероятно, стало бы ясно, что я знаю, о чём говорю, и что ваша проблема единственно и может быть решена при одновременном задействовании классической александрийской схемы и теории флорентийской петли с привлечением отдельных геополитических положений, изложенных в «Великой шахматной доске» Збигнева Бжезинского. Слыхали про такого?
— Простите, пожалуйста, — генерал явно начал злиться. — Я ведь за этим и пришёл…
— Не за этим! Не за этим! Вы пришли, чтобы я научил вас, как сделать вредную глупость. Я не даю подобных советов. Я ведь даже не спросил, обратите внимание, зачем вы все это затеваете. А это важно. Я прожил много лет, молодой человек, я верую в государство Российское, но нисколько не доверяю сладким басням про деяния, якобы направленные ему во благо. Ибо подобные басни обычно скрывают совокупность корыстных интересов. Если вы все это затеваете для того, чтобы самим усидеть у кормушки, — а я сильно подозреваю, что так оно и есть, — разговор окончен. Немедленно. Есть непременное условие, при выполнении которого мы можем хоть что-то обсуждать. Это моя гарантия, что я использую свои способности и — что немаловажно — сохранившиеся связи во имя государства, а не кучки оголтелых хапуг и паркетных генералов. Не говоря уже об их прихвостнях. Не извиняюсь. Такова моя позиция.
— А что за условие? — спросил генерал, стараясь не выглядеть обиженным.
— Я знаю всех кандидатов. И вашего, и тех, кого толкают всякие группы и группочки. Они мне не интересны. Потому что ни один из них не соответствует сложившейся ситуации. Ни один! Я назову своего кандидата, и вы его поддержите.
— А он откуда? Если не секрет…
— Почему же секрет. Не тревожьтесь. Он от вас. Более того, вы с ним знакомы лично. Подойдите.
Генерал перегнулся через стол, услышал произнесённое шёпотом имя и отскочил, как ужаленный.
— Это невозможно! Вы же знаете, с кем он работал! С этими…
Старик раздвинул синие губы в невесёлой улыбке.
— Напомню вам, генерал, что однажды сотрудник — сотрудник навсегда. Кроме того. Если вам доведётся при случае ознакомиться с основными положениями александрийской схемы, вы убедитесь, что это единственно верный выбор.
Улыбка не исчезла с пергаментного лица и после того, как за посетителем закрылась дверь. Старик явственно представлял себе, как генерал, отгородившись от водителя звуконепроницаемым стеклом, орёт в телефонную трубку, требуя немедленно поднять и доставить к нему все материалы по — как её, черт! — по флорентийской петле. И по этой… По александрийской схеме. И ещё книгу Бжезинского.
Пусть поищут. Это невредно. Никакой александрийской схемы не существует. Зато есть любопытная интрига, использованная впервые незадолго до битвы при Гастингсе и ещё несколько раз впоследствии, причём она постоянно совершенствовалась. Некоторые элементы её вполне возможно применить и сегодня.
Интерлюдия
Паоло-неудачник
Написано в книге пророка Иезекииля:
«И поднимут плач о тебе и скажут тебе: „Как погиб ты, населённый мореходцами, город знаменитый, который был силён на море, сам и жители его…“.
Паоло был румяным пузатым человечком с весёлыми чёрными глазками. Его истинное положение в английской церковной иерархии нам доподлинно не известно, да и современникам тоже было понятно не вполне. Он состоял при архиепископе Кентерберийском и очень не любил епископа Лондонского, отвечавшего ему тем же.
Епископ считал итальянца ни к чему не пригодным бездельником, о чём говорил в открытую, нимало не заботясь о том, чтобы хоть чуточку понизить голос. Паоло же, в свою очередь, нашёптывал кому надо, что одну из высших церковных должностей никак не пристало занимать мужлану, коему впору свиней пасти.
Архиепископ держал нейтралитет, не желая ввязываться в склоку. Дел хватало и без этого. Он был нормандцем, посаженным на место самим великим герцогом Вильгельмом, и интересы Нормандии считал превыше всего.
— Огнём и мечом! — вопил епископ Лондонский, наливаясь дурной кровью. — Огнём и мечом! Только так государь сможет отстоять принадлежащее ему по праву!
— Сила государя в мудрости, а не в мече, — вкрадчиво улыбался Паоло. — Военная фортуна переменчива, разум же, дарованный человеку Господом, всемогущ. Единственно разумом и благоволением Господним куётся победа.
Архиепископ помалкивал.
В то далёкое время сын Кнута-датчанина уже уступил трон нормандскому выкормышу принцу Эдуарду, прозванному Исповедником. Королём его сделал могущественный граф Годвин, от имени герцога Нормандского державший в страхе всю Англию.
Некоторое время граф размышлял, кого короновать — Эдуарда или его брата Альфреда. Потом выбрал Эдуарда. А чтобы расчистить Эдуарду дорогу, граф заманил подложным письмом Альфреда в город Гилфорд, напоил его гвардию и удалился в опочивальню, отдав перед сном кое-какие распоряжения. К утру шестьсот солдат Альфреда со связанными руками были выстроены на городской стене. Там их пытали огнём и железом, а затем прикончили, пощадив лишь каждого десятого. Оставленных жить продали в рабство, а несчастного Альфреда раздели донага, привязали к лошади и в таком виде отправили в городок Или, где, повинуясь очередному указанию графа Годвина, палач вырвал принцу глаза.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73