А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

До утра мотался по теплому городу, бессвязно шевеля губами: "Татьяна Ларина... Татьяна Ларина... Татьяна Ларина... Впервые в жизни ударил женщину – защищая честь другой женщины... Другой женщины... Женщины другого... Женщины друга... Ни дня не прожить, не видя ее..."
Посреди Литейного моста его осенило – завтра же надо приехать на Беринга с магнитофоном, записать Татьяну Ларину, убедить мать устроить прослушивание. И, может быть, тогда...
В почтовом ящике его ждал белый конверт с одним лишь словом, начертанным незнакомой рукой:
"Баренцеву".

Глава четвертая
Коньяк, бессонница, тугие тормоза...
I (Ленинград, 1982)
– А дальше?
– А дальше начинается статья за недоносительство, которой Денисенко тыкал мне в нос при каждой встрече. Интересно, в приличных странах эта статья распространяется на ближайших родственников?
Константин Сергеевич Асуров поморщился, но Нилов невинный взгляд выдержал.
– Смотря, что понимать под приличными странами. У нас, например, стараются избегать. Мы же гуманисты.
– До тех пор, пока не поступило других указаний?
– Да ладно тебе! Авторитетно заявляю – тебе эта статья не грозит. Тетка безносая все списала... Плеснуть еще?
– Давай... А себе?
Асуров сокрушенно вздохнул:
– И рад бы, да утром, на службу.
– Сочувствую. А вот у меня бюллетень аж на неделю. Так что имею полное право...
Нил залпом выпил полстакана коньяку, вытер губы и отвернулся. Асуров с сочувствием посмотрел на него.
Их разговор начался еще утром, примерно через полчаса после того, как Нил вошел в свою одинокую комнату и бухнулся на матрас лицом вниз. Появления на балконе человека в плаще он не заметил и только изумленным взглядом отреагировал на вежливое покашливание.
– Тук-тук, позвольте войти.
Человек снял шляпу, и лишь тогда Нил признал в нем молодого следователя, сопровождавшего его на опознании в морге и удивительно похожего, на Ленина в молодости.
– Коли угодно...
Следователь попросил извинения за вторжение, напомнил свое имя-отчество и заметил, что если уважаемый Нил Романович по каким-то причинам считает для себя неудобным беседовать здесь, то он, Асуров, готов незамедлительно препроводить его в свой служебный кабинет. На это Нил ответил, что ему и здесь хорошо и предложил следователю кофе – не столько из вежливости, сколько потому, что самому очень хотелось. Асуров предложение принял, снял плащ, уселся и, выдержав легкую паузу, начал задавать вопросы. К третьей чашке как-то незаметно для Нила на столе появилась бутылка марочного армянского коньяка. Спустя некоторое время они столь же незаметно перешли на "ты". Ближе к вечеру образовалась и вторая бутылка...
– И все-таки? Что же было в письме? – не отставал следователь.
– Строго говоря, это нельзя было назвать письмом, потому что в конверте не было ни листочка, ни словечка, только железнодорожный билет в спальный вагон экспресса "Москва-Хабаровск". Она всегда была неравнодушна к двухместным купе... Конверт бросили прямо в ящик, не доверив почте – она понимала, что твои коллеги из ОБХСС могут еще следить за мной, хотя и не так пристально, как в первые месяцы. Мне тоже не хотелось, чтобы через меня вышли на нее, поэтому я принял свои меры конспирации. Тебе, конечно, они покажутся смешными.
– Что за меры?
– Мать купила мне в Германии прелюбопытную куртку. Перевертыш. Обе стороны сделаны лицевыми. Бежевая плащевка и синий велюр. Я полдня слонялся по Москве в бежевом, вечером купил билет в кино – знаешь высотку на Красной Пресне, рядом с метро? – вошел в зал, а через десять минут вышел уже в синем и клетчатой кепке, доехал до Ярославского, сел в поезд. Со мной в купе ехала какая-то тощая чернявая дура, которая тут же принялась довольно бесцеремонно со мной заигрывать. Еле отшил, притворился спящим, а сам до утра не мог заснуть. Разбудили меня жаркие поцелуи. Я спросонья чуть было кулаки не распустил, но в самый последний миг увидел, что это не вчерашняя моя соседка, а – Линда! А я ведь тщательно готовился к этой встрече, все внушал себе, что подписался на эту опасную авантюру с одной лишь целью – в последний раз посмотреть ей в глаза, четко и ясно сказать, что между нами все кончено, что своим диким, не имеющим никакого оправдания поступком она уничтожила, предала нашу любовь, вычеркнула себя из списка нормальных людей... А вместо этого тут же впился в ее губы, и все слова вылетели у меня из головы.
– Бывает, – философски заметил следователь.
– Теперь ее звали Алина Смелкова, она работала поварихой в бригаде буровиков. Прекрасно зная пределы ее кулинарных способностей, я мог лишь посочувствовать несчастным буровикам. Мне повезло больше – в поезде был отличный вагон-ресторан, услугами которого мы пользовались раз по шесть на дню. В Хабаровске жили у ее подруги, имени не помню, в просторной квартире на улице Петра Комарова, шиковали, икру ели ложками, загорали на амурских пляжах, ездили в Советскую Гавань за свежими кальмарами, а возвращались оттуда, как рыбаки после удачной путины, подрядив целую кавалькаду такси первое везло нашу обувь, во втором ехала Линдина шляпка, в третьем – мы сами, босые и с ящиком шампанского. Нанимали бичей со стремянками мыть памятник Ерофею Павловичу на вокзальной площади... Потом летали во Владивосток, ныряли с аквалангами в Японском море. Я понимал, что воссоединение наше мимолетно, что у нас нет и не может быть общего будущего, и эта мысль сообщала особое, трепетное очарование каждому мгновению. Мы расставались без слез, я улетел в Ленинград, уже предвкушая новую встречу.
– И когда она состоялась?
– Ровно через год. На сей раз весточка пришла по почте, на официальном бланке молодежного музыкального фестиваля "Янтарный ключ". Меня приглашали в жюри. Письмо было подписано секретарем оргкомитета А. Ледовских. Время было напряженное, до сессии оставалось меньше месяца, и на мое решение ехать на фестиваль повлияло только одно – надежда, что здесь не обошлось без Линды.
Ожидания мои оправдались. Она и оказалась той самой А. Ледовских.
– Она же Элла Каценеленбоген, – улыбнулся Асуров.
– Успела сходить замуж за тамошнего морячка. К моему приезду брак уже распался, и наш откровенный роман осуждения ни у кого не вызвал. В конце лета я снова примчался туда, но ее уже не застал. Она исчезла бесследно.
– Опять с приключениями?
– Мне так и не удалось ничего выяснить... Прошло еще три года. Я закончил университет, на зависть многим получил распределение в приличный ленинградский вуз, изредка, по старой памяти, выступал с "Ниеншанцем", женщины по-прежнему не обходили меня вниманием. Внешне жизнь моя протекала вполне благополучно, но всякий раз, открывая почтовый ящик, я не мог унять в пальцах нервную дрожь, которая с приближением лета становилась особенно сильной. Но я не дождался ничего... – Неужели вы так больше и не встретились?
– Встретились. В августе позапрошлого года.
– Где? – слишком быстро, слишком цепко спросил Асуров.
– Все началось с того, что двое моих приятелей, аспиранты-психологи, подбили меня прокатиться с ними в Коктебель, это в Крыму, между Феодосией и Судаком... – медленно, эпично начал Нил, не принимая заданную следователем смену темпа.
– Плавали, знаем! – неуверенно пошутил Асуров, и ритмический рисунок беседы распался окончательно.
Нил широко, оглушительно зевнул и взглянул на часы. Асуров встал.
– Извини, я засиделся. Тебе надо поспать. Завтра договорим. Часиков в десять звякни мне по этому телефону. – Асуров достал из кармана карточку и положил на стол. Нил заметил, что на карточке не было ничего, кроме четко отпечатанного семизначного номера. – К тому времени я буду знать, готовы ли результаты экспертизы, и тоже смогу тебе кое-что рассказать.
– Коньяк забери, – Нил показал на початую бутылку.
– Еще чего! Тебе нужнее... До завтра! Следователь подмигнул и, прихватив плащ, шагнул на балкон. Нил проводил его взглядом, наполнил стакан...
II
(Ленинград, 1978-1979)
Лето семьдесят восьмого Нил безвылазно проторчал в городе – сдавал госэкзамены, защищал диплом, получил прекрасное распределение на кафедру в Политех, где был сразу же подключен к проверке абитуриентских сочинений. И все это время ждал. Но белый конверт так и не мелькнул в прорезях его почтового ящика.
Прошла осень, потом зима, весна. В жизни Нила не менялось ничего, кроме баб, да и тех он между собой уже почти не различал. Он добровольно записался в экзаменационную комиссию, набрал учеников, готовил их к вступительным экзаменам. И всякий раз, проходя мимо ящика, заглядывал туда, и всякий раз; выговаривал себе за это проявление слабости.
В самом конце августа, дня за три до начала учебного года – все никак не мог свыкнуться с мыслью, что находится уже по другую сторону баррикад! – Нилу случилось оказаться в шашлычной неподалеку от Никольского собора. Был он не один. Недавно образовалась у него новая подруга с оперным именем Иоланта, незамысловатая и незакомплексованная дева, обучающаяся в институте физкультуры на тренера по легкой атлетике. Она-то и затащила Нила в этот шалманчик, где и впрямь оказалось мило, вкусно и недорого.
– А я замуж выхожу, – поведала Иоланта после салата и первого бокала "Напареули".
– И кто счастливчик, любопытно?
– Ты его не знаешь. Мы летом на сборах познакомились. Он боксер, мастер спорта.
– Предупреждать надо. – Нил поежился.
– Я и предупреждаю, – рассмеялась Иоланта. – Да ты не бойся, он из Белоруссии, живет в Минске. Я тоже после свадьбы туда перееду.
– Понятно. А сегодня у нас, стало быть, этот самый... мальчишник-девишник аи deux.
Иоланта нахмурила лобик, соображая, что это он такое сказал.
– Не, трахаться я сегодня не поеду, – наконец ответила она. – В общаге у нас все девки знают, что я теперь с Василем хожу, еще настучат ему, если я ночевать не приду. И вообще...
– Ну что ж, давай тогда шампанского – за твое с Василем светлое будущее. Девушка, будьте добры шампанского пузырек!
– Два!
Нил обернулся на новый голос и увидел направляющегося к ним Ваньку Ларина. Но как же изменился за три года его старый знакомец! Растолстел, обрюзг, морда опухшая, пропитая. Но прикинут вполне по моде – замшевый пиджак, джинсы. Рубашка, правда, второй свежести.
– Можно к вам? – спросил Ларин.
– Разумеется... Девушка, еще бокал! Ты что будешь кроме шампани?
– Водочки.
– А еще?
– Еще водочки.
– А кушать-то что будешь?
– Вот ее, родимую, и буду кушать! – Иван расхохотался. – Все как в том анекдоте... Ну, ладно, уговорили. Значит, бутылку шампанского, бутылку коньяку, сто водочки лично для меня, три осетрины, три шашлыка...
– Да ты никак забурел, командор?
– Еще как забурел! Я теперь у писателя Золотарева работаю, сценарии по его романам пишу. Правда, шеф сейчас отъехал за границу, так что я свободен и гуляю, как видишь. На личном фронте тоже все схвачено. – Ларин самодовольно хохотнул. – Слушай, у меня вот какая мысль имеется. Давай мы, как допьем-доедим, возьмем еще пару фугасов – и ко мне. Я тут в двух шагах живу. Квартира – во, царская, понимаешь, квартира! С Танечкой моей познакомлю. Она у меня знаешь какая!
– Погоди, я вроде уже знаком. Тогда, на Беринга, когда диплом твой обмывали...
– А, это ты про жену? – Ларин помрачнел на мгновение, потом беспечно махнул рукой. – Дела давно минувших дней... Сделала мне ручкой жена-то. Высоко теперь летает, в кинозвезды, блин, подалась, роковух всяких играет. Ей в самый раз, стерве. Ну, ничего, оно все и к лучшему... Ты наливай пока, наливай, а то когда еще мой заказ принесут...
Ларин залпом выпил бокал белого вина и тут же налил себе второй.
– Уф-ф, не тот, конечно, градус, ну ничего, сейчас догонимся... Такая вот, братец, диалектика. Если бы моя змеюка меня не выкинула, фиг бы я. встретил мою Танечку... А, вот и коньячок подоспел!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64