А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Вовсе нет. Тебе никогда не говорили кода. Как и все остальное, память о нем ты хранишь в каждой клеточке тела. Даже не осознавая этого, ты пользуешься подсказками своих воспоминаний.
«Как бы воспользоваться ими для нашей выгоды?»
Саваж протянул ему еще одну колбу.
– Если тебе нужно поднять, так сказать, настроение, ты найдешь журнал в верхнем ящике стола. Желаю успехов. Я подожду здесь.
Ген потянул за ручку, дверь распахнулась. За дверью его уже ждала Мегера.
Она восседала на столе, скрестив ноги, и сияла улыбкой. Ген ей не верил ни на грош.
На столе лежал журнал. Мегера лениво листала страницы, на которых извивались в соблазнительных позах обнаженные пышнотелые красотки.
– Я вижу, ты сегодня весь в делах?
«Она тоже наблюдала за мной».
Ген закрыл дверь.
– По крайней мере ты не прячешься за камерой.
Мегера увидела колбу в руках Гена.
– Не устаешь брызгать в мою сторону чем ни попадя?
– Этим я брызгать в твою сторону не собираюсь.
Он поставил колбу на стол рядом с Мегерой.
И заметил застекленную страницу какой-то рукописи, стоявшую в рамке рядом с компьютерным монитором. Она что-то напоминала. Ген взял ее, чтобы рассмотреть, и сделал вид, что просто решил повернуться к нахалке спиной.
– Тебя всегда манила эта картинка.
«Неужели она нас манила?»
Это оказалась страничка из рукописи Чарльза Дарвина. Разрабатывая теорию эволюции, Дарвин отметил, что его почерк похож на почерк его деда Эразма. Случайно ли это? Или это особенность их семьи? Даже Дарвин не знал ответа.
– Помнишь, когда я подарила ее тебе?
– Нет.
– Твоя память до сих пор непостоянна. Жаль. Воспоминания постепенно возвращаются к тебе. Ты сказал мне: с точки зрения генетики, почерк Эразма был выражением навыков его моторики. Именно этот аспект он передал своему внуку. Ты сказал: но кто может заявить с уверенностью, что дед самого Эразма писал точно так же? Ты не желал верить, что это проявление генетической памяти.
Она рассмеялась.
– Ты был такой смешной!
Почему тогда ее смех звучит так глухо? Словно на самом деле ее сжигает острая зависть. Он поставил картинку на место.
– Твои материнские навыки просто потрясающие.
– А тебе какое дело?
– Почему ты ненавидишь собственного сына?
– Я не ненавижу его.
– Но и не любишь.
– Я о нем не думаю. Он всего лишь кусок глупой плоти. А ты сам сильно увлечен своими экспериментами? Какой в этом смысл? Он ест, испражняется, и он совершенно бесполезен.
Ген сдержал порыв броситься на защиту ребенка. Да, душа этой женщины тверда как камень. Но почему? Он сделал еще одну попытку пробиться.
– А его отец?
Она встала на ноги.
– Ох, давай не будем об этом уроде. Любое ругательство прозвучит как комплимент.
Она провела ладонью по столу.
– Как поживают голоса в твоей голове?
Туше!
– Никаких голосов,– спокойно соврал Ген.– Только воспоминания.
– Это главная цель всего процесса. Когда осколки личностей сольются в одну, тогда мы достигнем успеха. Ты можешь стать большим, чем сумма слагаемых.
– А ты не можешь?
Он достал ее. Тщательно сдерживаемая зависть выплеснулась наружу. Мегера схватила картинку в рамке и грохнула о стену. Во все стороны полетели осколки стекла.
– Мне просто не дают! Невзирая ни на что! Ты вызывал столько нареканий, но наш великий отец решил, что именно ты станешь следующим Атанатосом! Я так трудилась, я старалась над этим неуловимым геном CREB…
CREB? Мысли Гена понеслись вскачь. Ген CREB1 находится во второй хромосоме.
«Что же он делает?»
Память, наверняка это связано с памятью. Он вспомнит, нужно только остаться одному.
– Я подтолкнула твои внутренние часы, а вся слава досталась тебе! Именно ты станешь всем!
В ее глазах блестели слезы зависти и искреннего горя. Она так долго сдерживалась, что они успели высохнуть в глубине ее души, их осталось мало.
– Моя работа – коту под хвост! А все из-за какой-то Y-хромосомы!
Неужели она бесится лишь из-за того, что не родилась мужчиной? Ген не стал ее утешать. Да ему и не хотелось. Мегера достала носовой платок и вытерла глаза.
– Это такая ответственность! А ты едва не загремел в тюрьму после того, что натворил. Ты все только портишь. А он все равно выбрал тебя.
– Саваж не уверен в этом.
Она презрительно фыркнула.
– Саваж здесь на птичьих правах. Он мечтатель, а не профессионал. Невежда, вот он кто!
Она отбросила густые медные волосы за спину и хмуро оглядела усыпанный осколками пол. Подтащила мусорную корзину и принялась исправлять учиненный беспорядок.
– Ты станешь новым Атанатосом. Это решено. Поэтому я здесь для того, чтобы послужить к вящей славе нашего родителя и повелителя.
Ген насторожился. Глядя, как она собирает осколки в корзину, он чувствовал, что стоит на краю пропасти. Намерения этой женщины всегда таили какой-то подвох.
Его уже переиграли один раз. Переиграли и оставили в дураках. Память об этом жгла его сердце, точно старый шрам, который не мог сгладить даже процесс. Ущербность теории Атанатоса пугала его.
«Хватит притворяться!»
– Что ты задумала?
Она небрежно выбросила мусор в корзину. И порезала палец. На белую бумагу упали кроваво-красные капли.
Женщина подступила к Гену, грациозно протягивая окровавленный палец.
– Может, поцелуешь?
Ген остался недвижим. Она улыбнулась. Ей нравилась эта игра. Мегера подошла ближе и вытерла кровь с пальца о его губы. Непроизвольно Ген облизнулся.
– Ты спросил, что я задумала. Как ты сам считаешь? – прошептала она ему в ухо.
Он не ответил.
Мегера вытерла палец о его чистую белую рубашку.
– О мой милый братик, у нас ведь одинаковые воспоминания. Мы осколки одной души. Наверняка ты знаешь, что я задумала.
Она разрумянилась. От шеи поползло к щекам мягкое, розоватое свечение. Зрачки расширились. Ее руки скользнули вдоль ног Гена, пока не сомкнулись в паху. Женщина улыбнулась, почувствовав отклик его плоти.
– Давай я просто помогу тебе. Нужен образец на анализ. Мы с тобой – одно, ты и я, а значит, это лишь мастурбация.
Его член все сильнее отзывался на ее прикосновения.
«Почему бы просто не оттолкнуть ее?»
Мегера расстегнула молнию на брюках и, крепко ухватив его член, принялась жарко ласкать его обеими руками.
Их дыхание сбилось, вырываясь из горла сдавленными стонами. Это было так знакомо, так узнаваемо! Он уже попадался в эту ловушку. Но больше не попадется. Никогда.
– Ты мне противна,– сказал Ген, но так и не оттолкнул ее.
– А у меня есть неопровержимые доказательства обратного,– зашептала ему в ухо Мегера со смехом.– Наслаждайся, братец, пока можешь. Потому что я собираюсь тебя уничтожить!
Цвет греческого огня
Когда ему было девять лет, заболел отец. Лихорадка приковала к постели великого византийского императора Льва IV – Льва Хазара. На лбу повелителя вздулись огромные гнойные фурункулы. Поговаривали, что это расплата за жадность, с которой император цеплялся за корону.
Ему сказали:
– Не ходи туда. Твой отец болен. Он не хочет, чтобы ты видел его слабым.
Поэтому мальчик смотрел, как умирает великий отец, из-за складок балдахинов императорской кровати. Мать так и не пришла.
Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Ночь выдалась холодной. С Босфора дул резкий ветер, запуская невидимые когти в сердце Константинополя, но мальчик не боялся. Страх исчезает, когда приходит понимание: чему быть – того не миновать.
Почти восемьсот лет прошло с рождения Христа, и именно в этом месте Кикладу выпало вернуться в мир. Здесь родился его сын. А все думали, что он умер. Зал, в котором он ждал, был сделан из порфира красноватых и пурпурных цветов. Роскошный пурпурный шелк затягивал стены. Цвет империи.
В этой комнате императрица Ирина, его мать, подарила Кикладу жизнь. Он и подумать не мог, что появится на свет в стане врага.
Слишком много воспоминаний.
– Где она?
– Она придет,– ответили голоса тех, кто скрывался в сумраке порфирного зала.
Когда ему исполнилось девять с половиной лет и сорок дней траура закончились, ему сказали, что он слишком мал для правления империей. Поэтому мать стала его регентшей.
По всему городу текли праздничные шествия. Распорядители наняли танцующих медведей, а когда звери устали, позвали акробатов и шутов. По всему городу – от собора Святой Софии до холма Акрополя, подножие которого пенили винные воды Босфора и ослепительного Мраморного моря; от четырех позолоченных коней, хранящих ипподром, до феодосийских стен; от форума Константина Великого до последней грязной улочки – летел клич:
– Ныне день спасения римлян! Славься Тот, кто вознес корону на твое чело! Пусть Бог, короновавший тебя, Константина VI, хранит тебя многие лета, на радость и славу римлян!
Константин. Он откликался на это имя, потому что так было надо. Но знал, что на самом деле он – другой. Загнанный в ловушку. В детском теле жил взрослый мужчина. Растущий ребенок, его пытливый ум – все, чем он мог располагать.
Это было очень неудобно.
После пышной церемонии юного императора ввели во дворец, но слухи и перешептывания начались гораздо раньше, лишь стихли хвалебные песнопения и гимны.
Столько лет, столько долгих лет. Его душа раздвоилась. Девятилетний ребенок понимал, что славословие окружающих придворных – это ложь. На каждой улице, от бань до сверкающих бронзовых врат главного дворца, копошились и сговаривались изгнанники всех покоренных стран. Они только и ждали, когда смогут вернуть отнятое у них.
Поветрие заговоров и сговоров катилось по столице, не щадя никого, словно моровая зараза.
У отца было пятеро сводных братьев, которые жили с ним во дворце. Старший в этом стаде интриганов прозывался Никифором. Однажды вечером, когда солнце опустилось за горизонт и на землю легли тихие сумерки, он подстерег молодого императора за углом дворцового коридора.
– Подойди ко мне, мальчик.
Киклада напугало сверкание дядиных пышных одежд, украшенных драгоценностями и золотым шитьем. Поэтому он гордо вскинул голову и выпятил тощую грудь, копируя надменное поведение родственника.
– Я император! Я прикажу – и с тебя спустят шкуру.
– А я мужчина, мальчик. Я сам могу спустить с тебя шкуру.
Он притянул к себе мальчишку и зашептал ему на ухо:
– Почему твоя мать выбрала советниками евнухов? Чем они приманили ее? Что у них есть такое, чего не было у твоего слабосильного отца? Законный владыка империи – ты. Не они. Но у них есть власть, чтобы удержать трон. Ты называешь себя императором. Скажи, племянник, а власть у тебя есть?
– У меня есть власть,– ответил мальчик, но голос его звучал неуверенно.
– Если тебе потребуется сила, мой юный император, я могу ее дать. Только попроси.
Киклад был потрясен. Что задумал дядя Никифор?
Он побежал по переходам главного дворца, испуганный и одинокий. Скользил из тени в тень, мечтая скрыться ото всех глаз. Детское беспомощное желание.
«Я не готов к таким поворотам. Я еще не дорос до заговоров».
Из материнских покоев донесся веселый смех. Эта женщина знала, что делать. Она была императрицей. За ней стояла сила. Услышав радостный голос матери, мальчик завороженно повлекся в сторону ее покоев, как муха на мед.
Между тяжелых занавесей, смиряя бешеные удары сердца, ребенок крался вперед, пока не нашел удобный просвет в шелковых шторах, через который видел и слышал все, что происходило в комнате.
– У нас получилось! – звенел радостный крик.
В комнате обсуждали план, который был задуман задолго до его рождения – в тот год, когда Константинополь пострадал от великой чумы и нашествия сарацин.
– Теперь империя наша!
Мальчик удивился. Какая империя? Почему мать не поправит зарвавшихся советников?
Но тут раздались тяжелые шаги, и маленький шпион был обнаружен.
– Зачем ты прячешься в тени, дитя? – вопросил Этиос, главный евнух и ближайший сподвижник императрицы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53