А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Просто-напросто составлял график моих перемещений, фотографировал моих знакомых, подглядывал в замочную скважину и докладывал тебе… Фу, мерзость! Неужели ты не видишь, что это мерзость? Неужели ты взаправду верил, что какой-то частный детектив разберется в наших проблемах, раз мы сами в них разобраться не можем? Ну и что? Удостоверился? Получил компромат? Показал бы мне хоть фотографии! Ты думаешь, что после этого мы сможем остаться вместе? Да я ни одному слову твоему не могу теперь верить…
— Да? — отозвался Игорь, он выглядел измученным, — Это я твоему слову теперь верить не могу!
А что я, по-твоему, должен был предпринять? Да, мне было стыдно признаваться какому-то безмозглому менту, что жена мне изменяет… Он сохранял невозмутимое выражение лица и даже скроил сочувственную мину, но я был уверен, что он меня презирает, презирает… Что он думает: «Лопух! Не можешь приструнить свою бабу. Тряпка!» Я видел на себе косые взгляды всех прохожих, они смотрели на меня как на жалкого червяка, и мне казалось, каждый все знает и каждый меня презирает… Знаешь, что я чувствовал?
Стыд! Почему, почему из-за тебя я должен чувствовать стыд? За что я должен это терпеть? Ты, ты как могла? Ты хотела, чтобы я позволил тебе шляться по мужикам?
«Господи, мы говорим как глухой со слепым», — горько подумала Регина. Они уже полчаса орали друг на друга, переходили из комнаты в комнату и говорили, говорили…
— Это моя жизнь! Моя! — кричала Регина. — Это моя жизнь, и я сама ею распоряжаюсь, как распоряжаюсь собственным телом, собственной головой, вообще своим "я". Я принадлежу сама себе и больше никому — или тому, кому хочу. Я сама распоряжаюсь своей жизнью и сама несу ответственность за последствия. Оставь это свое «шляться по мужикам»… Ты хочешь меня оскорбить. Это глупо. Ты прекрасно знаешь, что я ни по каким мужикам не шлялась. Просто… Ах, ладно. Ты старше меня, но ты так ничего за всю свою жизнь в любви и не понял. Теперь ты доволен?
— Боже мой! Ты говоришь так, будто это все меня не касается! Будто это исключительно твое дело!
Разве ты не видишь, что наша жизнь разрушена — и разрушена тобой! Разве ты можешь в чем-нибудь меня упрекнуть? Как на духу — мне никогда никто, кроме тебя, за все восемь лет не был нужен…
"Да, разумеется, все из-за моей прихоти. Сидела, плевала в потолок, скучно мне было и делать нечего Тогда и подумалось — а почему бы не изменить мужу?
Так просто, наверное, чтобы тебе насолить… Он не может поверить, что я просто о нем не думала, не могла думать. Вернее, думала, что нехорошо, что несправедливо по отношению к нему. Но эти мысли решительно ни на что не влияли и ничего не могли изменить… Любовь — это обстоятельство неодолимой силы, во всяком случае в моей жизни получилось именно так".
— Ты даже о дочери не подумала! — бушевал Игорь. Здесь он был прав. Если что-то и кололо Регинину совесть, это дочка, но признаваться в этом она не собиралась.
— Какое открытие! Ты, оказывается, живешь ради нашей дочки! А не преувеличение ли это, друг мой?
По-моему, тебе лень ею заниматься. Я не говорю о таких прозаических вещах, как накормить, постирать… Когда ты последний раз с ней арифметикой занимался? Уроки проверял? И собственной жизни помимо дочкиной у тебя нет, и интересов собственных помимо интересов дочки у тебя тоже нет? Конечно, давай теперь скрепя сердце и сжав зубы будем ради нашей дочери делать вид, что ничего не происходит.
Ты веришь, что так получится?
— Скажи, чем он лучше меня? — горячо обратился к ней Игорь, в голосе предупреждающе зазвенели оскорбленные нотки. — Чем?
Этот довод казался ему неотразимым.
Регина взглянула на Игоря и только усмехнулась, ничего не ответила. Вернее, ответила — про себя. «Он не лучше… Он был любимым, а ты уже нет. И вины твоей никакой, и заслуги никакой. Парадокс, но я тоже ни в чем не виновата… Не можешь с этим смириться? Тебе удобнее считать меня источником своего „несчастья“? Изображать из себя жертву „подлой измены“? Но ты же мужчина…Ты должен держать удар. Это не мой удар — удар судьбы. Что я могу поделать? А вот я, кажется, способна выдержать любой удар судьбы…» Она задумалась, не произнося ни слова. Игорь смотрел на нее удивленно, а Регина продолжала молчать. Внезапно подкрались воспоминания о Губине.
…Когда она последний раз его видела? Странно, но она не могла вспомнить. Несколько дней подряд после смерти Киры они провели не расставаясь.
В дни, предшествовавшие его убийству, они встречались редко. Были какие-то встречи, но мимолетные…
Или даже не встречи? Он присылал короткие смешные записочки — она находила их у себя в кабинете на столе. Что-то вроде: «Не вешай нос! Держи хвост пистолетом…» и прочую — если честно — бодряческую чепуху. Однажды обнаружила в кабинете присланный им ящик шампанского… Иногда на пару секунд он заворачивал в ее кабинет, они наспех, не насыщаясь, страстно целовались, но тут же отрывались друг от друга, и он исчезал за дверью. Регина знала, что он улаживает какие-то свои проблемы по бизнесу, что он целиком поглощен этим. Больше ничего не занимало его в ту неделю, и лучше было его не трогать. Она терпеливо ждала… Было ли предчувствие?
Нет, не было. Он был издерган, угрюм, погружен в себя, но ей это казалось естественным.
Ей нравилось смотреть, как он утром идет по коридору конторы — чуть сутулясь, полы плаща развеваются сзади, воротник почему-то всегда поднят, руки в карманах. Повернется к сопровождающим на ходу всем корпусом… Что-то мальчишеское, несерьезное и от этого обалденно пленительное сохранилось в нем до самой смерти. И голос. Низкий, мощный, хрипловатый — настоящий мужской. Сейчас какого мужика ни встретишь, какого диктора на телевидении ни послушаешь — не голоса, а все какой-то унисекс, бесполый придушенный жеманный фальцет…
Однажды ехали в его машине, они на заднем сиденье, а впереди шофер и Олег. Они специально сели далеко друг от друга — старались не демонстрировать свои чувства на людях. Губин украдкой положил свою руку на сиденье между ними — ладонью вверх — и слегка поманил ее пальцами. Она, также стараясь проделывать все незаметно, протянула свою руку навстречу… Они сцепили руки еле-еле, ненадежно, лишь кончиками пальцев. В этом хрупком дразнящем обрывающемся сцеплении было для нее гораздо больше прелести и чувственности, чем если бы они тесно сомкнули ладони, сильно прижали их сверху пальцами и ощущали бы каждым бугорком кожу другого. Они не смотрели друг на друга и не говорили ни слова. Должно быть, эта тишина в салоне автомобиля была такой густой и напряженной, что был момент, когда Олег вдруг обернулся с переднего сиденья и встревоженно посмотрел на них — все ли в порядке?
Они встретили его взгляд с невозмутимыми лицами — как школьники, честное слово! — и он, несколько озадаченный, снова повернулся и уставился на дорогу…
— Чем я могу тебе помочь? — проговорила наконец Регина, поднимая голову и устало глядя на Игоря. — Ну, разведись со мной. Это самое доступное средство.
Занозин и Карапетян никуда не спешили. По дороге зашли в пивную, поужинали, поглазели вместе с остальными любителями пива на футбол в высоко подвешенном над стойкой бара телевизоре… Хотелось дождаться конца матча, но, хотя спешки и не было, дело на вечер и даже на ночь все-таки было.
И они с сожалением покинули заведение.
И все же, когда подходили к знакомому подъезду, под воздействием светлого «Русского» пребывали в несколько расслабленном, благодушном настроении.
Движения их были замедленными, а мысли мирными. Перед тем, как позвонить в дверь, Занозин решительно взбодрился — сделал несколько махов руками, потряс головой, нахмурился и размял губы. Карапетян следил за его манипуляциями с сомнением. Повторять за шефом он не стал. Лишь для солидности сунул руку под мышку, на кобуру. Занозин же тем временем придал лицу сосредоточенное, внушающее доверие выражение — получилось плохо. Карапетян покосился на зверски-угрюмое лицо шефа и отошел на шаг. А то Валя, жена Щетинина, еще подумает, что они пришли собутыльничать…
Дверь открыла и вправду Валя.
— Добрый вечер, — заговорил Занозин, он решил, что «добрый вечер» у него прозвучит лучше, чем «здравствуйте». Валя смотрела растерянно. — Детей отослали?
Валя кивнула и сказала:
— А Коли нет.
— А где же он? — насторожился Вадим. — Я же звонил ему, говорил, чтобы детей куда-нибудь отвел и из дому ни ногой. Да и вы бы шли куда-нибудь от греха. Ничего страшного, но мало ли что…
— Да он у Санька решил переночевать — здесь, в соседнем подъезде. Говорит, так надежнее будет.
А ваш коллега тоже туда отправился буквально две минуты назад.
— Куда? — завопили хором Вадим с Карапетяном.
Объяснять, что никакого коллегу они сюда не присылали, было некогда. Валя прокричала адрес им вслед — двое оперов, не дожидаясь лифта, уже неслись вниз по лестнице. «Ах ты, блин, — думал Занозин. — По моим подсчетам, рано еще. Как же он успел?»
Неслись они как угорелые не зря — у квартиры Санька уже были слышны вопли и стрельба. Они ворвались через открытую дверь. Первое, что увидел Занозин, бежавший впереди, это летящую прямо ему в лоб чугунную сковородку. Уклониться он не успел, лишь успел чуть нагнуть голову, и сковородка приласкала его по касательной. Но и этого было вполне достаточно. «Я бы не сказал, что это больно, — подумал Занозин, привыкший анализировать собственные ощущения. — Я бы сказал, что это в высшей степени неприятно — получить сковородкой по голове…»
Последующие несколько мгновений он, оглушенный молодецким ударом, видел все как в тумане. В голове звенело.
В коридоре небольшой двухкомнатной квартирки Санька топталось, лягалось, размахивало руками и с шумом копошилось какое-то странное существо. Занозин наблюдал за ним, как в замедленной съемке, с каким-то его самого удивившим познавательным интересом. В следующем кадре существо как бы немного разделилось, и тут Вадим сообразил, что это мощная громкоголосая подруга Санька, уже знакомая ему Оксанка, вцепилась зубами в руку того, кого он принял первоначально за первую половину существа, — крупного мужика в черной, надвинутой на лицо шапочке с прорезями для глаз. В закушенной руке был зажат пистолет. Другая рука мужика была блокирована под мышкой девушки. Мужик со сползшей на глаза маске пихался, пытался отодрать, стряхнуть Оксанку, но та вела себя просто как бультерьер, который, как известно, умрет, но челюсти не разомкнет.
Коли с Саньком нигде не было видно.
Карапетян со своим «Макаровым» на изготовку плясал вокруг мужика с Оксанкой, опасаясь пускать в ход оружие, чтобы не попасть в невинную женщину, и кричал: «Оксана! Отползай! Дай выстрелить!» Подойти ближе и ввязаться в рукопашную Оксанки и киллера не было никакой возможности. Ствол в руке мужика, оттягиваемый к полу увесистым телом женщины, дергался — то подпрыгивал и направлялся в живот Карапетяну, то наклонялся вниз и брал на прицел его же колени. И живот, и колени было жалко, внутри у Карапетяна каждый раз холодело. Когда пуля отрикошетила у самых его ног, он подумал, что, пожалуй, с него хватит острых ощущений и пора с киллером что-то делать…
Когда подлый злоумышленник все-таки отодрал даму от себя и, отбросив ее к стене, уже с трудом (все-таки укус!) поднимал руку, чтобы окончательно обезвредить Оксанку, Карапетян поймал его на мушку.
Прогремел выстрел. Мужик охнул, качнулся и стал крениться на бок. Карапетян подскочил и выбил у него пистолет из рук — тот отлетел куда-то в сторону.
Мужик, держась обеими руками за правое бедро, оседал на пол. Из-под сползшей маски — глаз не видно, из одной дырки торчал нос, из другой мочка уха — были слышны невнятные ругательства, перемежаемые стонами.
— Больно-о-о! «Скорую» вызывайте, — хрипел раненый.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50