А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Эти девочки никогда не учили английский несмотря на очень
высокие коэффициенты интеллектуального развития, также абсолютно
идентичные для них обеих. Им не нужен был английский, потому что им вполне
хватало друг друга и своего никому более не понятного языка. А кроме того,
в статье говорилось о двух близнецах, которых разлучили при рождении, и
они смогли встретиться снова уже будучи весьма взрослыми людьми.
Обнаружилось, что оба они женились в один день одного и того же года на
женщинах с одинаковым первым именем н поразительно похожи друг на друга.
Более того, оба супружеские пары назвали своего первого сына Робертом. Эти
Роберты появились на свет в один и тот же месяц одного и того же года.
Половина и половина.
Крест-накрест.
- Айк н Майк, - пробормотал Тад. Он пробежал глазами написанное в
дневнике и обвел кружком последний из записанных вопросов к самому себе.
Вопрос: Как он узнал, где я буду находиться?
Ниже Тад написал:
Ответ: Потому что воробьи летают снова. И потому что мы близнецы.
Он перевернул страницу дневника и отложил в сторону ручку. Сердце
гулко стучало, кожа похолодела от страха. Он взял дрожащей правой рукой
один из карандашей "Бэрол" из кувшина. Тот, казалось, слегка ожег пальцы
Тада неприятной теплотой корпуса.
Настало время работать.
Тад Бомонт открыл чистую страницу дневника, выждал некоторое время и
затем написал крупными печатными буквами наверху "ВОРОБЬИ ЛЕТАЮТ СНОВА".
2
Что же именно он собирался делать этим карандашом?
Но Тад знал и это. Он собирался задать последний вопрос и получить
ответ на него, тот последний, столь очевидный, что его не надо было даже и
записывать. Это было: Может ли он сам вызвать себя вполне сознательно
состояние транса? Может ли он заставить летать воробьев?
Мысль, воплощенная в форму физического контакта, о которой он читал и
слышал, но никогда не видел продемонстрированной: автоматическая запись.
Люди, пытавшиеся контактировать с душами умерших (или живущих) при помощи
такого метода, пользовались ручкой или карандашом, со слабо прижатым к
пустому листу бумаги кончиком, и просто ожидали, когда требуемый им дух
начнет двигать нх рукой. Тад читал, что эта автоматическая запись часто
расценивалась как своего рода забавная шутка или игра на вечере, даже с
учетом тех свидетельств, что это может быть весьма опасно, поскольку
контактер широко открыт для различных форм одержимости.
Тад никак не мог верить или не верить прочитанному, просто это
занятие казалось ему абсолютно чуждым для его собственной жизни, столь же
далеким и ненужным как поклонение языческим идолам или трепанация черепа,
чтобы избавить пациента от головной боли. Сейчас же вся эта затея
показалась ему имеющей собственную, смертельную логику. Но ему были нужны
эти воробьи.
Он думал о них. Он пытался вызвать в своем сознании образ всех птиц
на Земле, всех тех тысяч птиц, сидящих на крышах домов и телефонных
проводах под мягким весенним небом, готовых взлететь после получения
требуемого телепатического сигнала.
И этот образ пришел... но он был плоским и нереальным, своего рода
картина без внутренней жизни. Когда он начинал писать, часто происходило
нечто, похожее на это - сухие и бесплодные письменные упражнения. Нет,
тогда это было даже еще хуже для него, он чувствовал всегда некое
омерзение, как при поцелуе трупа.
Но Тад давно усвоил, если только он начнет что-то писать, просто
выстраивать слова на бумаге, что-то всегда проклюнется в этой писанине,
что-то восхитительное и одновременно ужасное. Слова как отдельные единицы
начнут исчезать. Характеры, которые были зажаты и безжизненны начнут
выпрямляться и двигаться, словно их привезли в тесной машине на конкурс
бальных танцев, и они должны размяться перед сложными танцевальными па и
пируэтами. Что-то начинало происходить в мозгу Тада; он мог почти
физически ощущать, как происходит разряжение каких-то электропроводов, что
приводило к заполнению его сознания мягкими убаюкивающими волнами и
грезами наяву.
Сейчас Тад сидел, наклонившись над своим дневником с карандашом в
руке и пытался заставить себя сделать нечто, чтобы все это произошло. Но
чем больше проходило времени, а по-прежнему ничто не изменялось, тем
глупее и глупее он себя чувствовал.
Стишок из старой книжонки "Рокки и Буллвинкль" вдруг влетел ему в
голову и прочно засел там: "Эни-мэни-чили-бэни, духи почти готовы
разговаривать!" Что бы он сказал сейчас Лиз, если бы она заглянула в
кабинет и увидела Тада с карандашом и чистым листом бумаги за несколько
минут до полуночи? Что он пытается нарисовать кролика в альбоме для того,
чтобы победить в конкурсе, устроенном Школой знаменитых художников в
Нью-Хэвене? Но у него, черт возьми, даже нет альбома.
Он двинулся, чтобы убрать карандаш, но остановился. Тад вдруг решил
немного повернуться в своем кресле, чтобы можно было выглянуть из окна
слева от стола.
Там находилась птица, сидевшая на оконном карнизе и смотревшая на
Тада ярко-черными глазами.
Это был полевой воробей.
Пока он смотрел на Тада, к нему присоединился и другой воробей.
И еще один.
- О, мой Бог, - сказал Тад дрожащим, жидким голосом. Еще никогда в
жизни он не был столь испуган... и вдруг это чувство происходящего
заполнило его снова. Оно было сродни тому ощущению, которое Тад испытал,
разговаривая со Старком по телефону, но сейчас оно было сильнее, и
намного.
Еще один воробей приземлился на карнизе, потеснив трех коллег, а за
ними Тад смог увидеть целую колонию птиц, сидящих на крыше сарая,
используемого Бомонтами для садового инвентаря и машины Лиз. Древняя
кровля сарая была вся усеяна воробьями, под весом которых она прогибалась
и раскачивалась.
- О, мой Бог, - повторил Тад и услышал свой голос из какого-то
ужасного далека в миллионе миль отсюда, голос, полный ужаса и удивления. -
О, мой Бог, они настоящие - воробьи настоящие.
Во всех своих предположениях он никак не ощущал этого... но сейчас
было не время обдумывать происшедшее, обдумывать, для чего все это. Вдруг
кабинет куда-то исчез, и вместо него Тад очутился в районе Риджуэй в
Бергенфилде, где он вырос. Все выглядело столь же тихим и пустым, как тот
дом в кошмарном сне о Старке; он обнаружил себя вглядывающимся в этот
мертвый мир.
Но все же тот мир не был полностью мертвым, поскольку крыша каждого
здания была усеяна щебечущими воробьями. Каждая телеантенна прогибалась
под их весом. Каждое дерево было буквально облеплено воробьями. Они
оседлали все телефонные линии. Воробьи восседали на крышах припаркованных
автомобилей, на большом почтовом ящике на углу Дьюк-стрит и Мальборо-пейн
н на платформе для велосипедов перед универсальным магазином на
Дьюк-стрит, куда он мальчишкой часто ходил покупать молоко и хлеб.
Весь мир был заполнен воробьями, ожидавшими команды взлететь.
Тад Бомонт откинулся назад в своем кабинетом кресле, тонкая струйка
слюны появилась в уголке его рта, ноги беспомощно подергивались, и теперь
все карнизы около его кабинета были забиты воробьями, глядевшими на него
подобно странным пернатым зрителям. Долгий стонущий звук вышел изо рта
Тада. Его глаза закатились кверху, открыв напряженные белки.
Карандаш коснулся листа н начал писать.
СЕСТРЕНКА
Нацарапал он на верху листа. Затем последовали две отчеркивающие
линии, и появилась L-образная отметка, обозначающая в рукописях Старка
начало каждого нового абзаца. Он написал:
Женщина начала отскакивать от двери. Она сделала это почти сразу,
даже до того как остановила свое поворотное движение внутрь, но было уже
слишком поздно. Моя рука метнулась через образовавшийся двухдюймовый зазор
между дверью и стеной и схватила намертво ее руку.
Воробьи улетели.
Они все взлетели одновременно - и те, что были в голове Тада, из
далекого детства в Бергенфилде, и те, снаружи его дома в Ладлоу...
настоящие и живые. Они улетели сразу в два неба: белое весеннее небо 1960
года н темное летнее небо 1988 года.
Они летели и покачивались на своих крыльях.
Тад сел, выпрямляясь... но его рука продолжала водить карандаш.
Карандаш продолжал выводить слова и строки.
"Я сделал это, - подумал Тад устало и облегченно, облизывая рот и
утираясь левой рукой. - Я сделал это, и благодарение Богу, что мне это
удалось без свидетелей. Что же это?"
Он посмотрел вниз на написанные его рукой слова, его сердце
колотилось столь сильно, что он чувствовал пульсацию, очень быструю н
прерывистую, в своей глотке. Предложения, размещенные на листе бумаги с
голубыми линиями, былин написаны почерком Тада - но и ранее все романы
Старка всегда писались этим же почерком. "Если у нас идентичные
дактилоскопические и голосовые отпечатки, одни и те же любимые сигареты,
было бы странно иметь разные почерки", - подумал Тад.
Его почерк, как и во все прежние времена, но где же слова, пришедшие
со стороны? Не из его собственной головы, тут было ясно, что в ней ничего
не могло быть кроме ужаса и смятения. Но н его рука почти ничего не
ощущала. Казалось, что все чувства и ощущения в этой правой руке
обрываются примерно тремя дюймами выше ладони. Он не ощущал ни малейшего
давления на пальцы, хотя мог видеть, что нажим на карандаш "Бэрол" был
достаточно силен, поскольку подушечки и кончики пальцев - большого,
указательного и среднего побелели. У Тада такая нечувствительность могла
ассоциироваться только с обезболивающим уколом новокаина.
Он дошел до самого низа первого листа. Его рука перевернула эту
страницу, открыла новую и возобновила запись текста.
Мириам Коули открыла рот, чтобы закричать. Я стоял как раз за дверью,
терпеливо ожидая ее более четырех часов, не прикасаясь к кофе и не куря
сигарет. (Я очень хотел закурить и обязательно закурю, как только все
закончу, но не раньше, поскольку запах может спугнуть ее). Мне нужно было
сперва закрыть ей глаза после того, как я перережу ей глотку
Тад сообразил с нарастающим ужасом, что он читает отчет об убийстве
Мириам Коули, написанный самим убийцей... и на этот раз у него перед
глазами не разбросанные и в беспорядке перемешанные связки слов, но четкий
и грубый рассказ человека, который, в своем ужасном роде, был чрезвычайно
эффектным писателем - достаточно эффектным, чтобы миллионы людей
приобретали и читали его романы.
"Дебют Джорджа Старка в документальном жанре", - подумал Тад с
тошнотворным чувством.
Он ведь все сделал в точности так, как намечал сделать заранее:
провел контакт, как-то проник в сознание Старка, точно так же, как Старку
удавалось проникнуть в сознание Тада. Но кто знает, какие страшные
неизвестные силы должен был он привлечь для достижения этого? Воробьи - и
осознание их реальности - были ужасны, но написанное было хуже. Он не
предполагал, что карандаш и тетрадь для записей будут теплыми, если их
касаться рукой? Ничего удивительного. Сознание этого человека было подобно
печи для обжига.
А сейчас - Иисус Христос! Вот оно! Вышедшее из-под его собственной
ладони! Милостивый Боже!
- Ты думаешь, что можешь повредить меня этой штукой, сестренка? -
спросил я ее. - Позволь мне сказать тебе кое-что - это не самая удачная
мысль. А ты знаешь, что происходит с теми, кто теряет счастливые мысли,
ведь так?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80