А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Дука уже вторично слушал рассказ о том, как женский голос зовет папу. Машинально, будто прося помощи, он протянул руку к Маскаранти за сигаретой и получил ее; парень, сидевший рядом, щелкнул зажигалкой.
– Я бросился наверх, – продолжал хозяин гостиницы, видимо, вновь переживая тогдашний ужас. – Постучался к этим подонкам – других постояльцев у меня в тот вечер не было – и снова услыхал это хриплое: «Папа, папа, папа!» Брат открыл мне и сказал, чтоб я не лез в чужие дела. Я сразу смекнул, в чем дело, и велел ему убираться подобру-поздорову, иначе я немедленно вызову полицию.
– А что, собственно, вы смекнули? – спросил Дука.
– Да уж смекнул! Совратили бедную девчонку, выманили из отцовского дома, накачали вином да наркотиками и торгуют ею. А бедняжка время от времени вспоминает семью, отца и вопит во всю глотку: «Папа, папа!»
Да, в сообразительности ему не откажешь!
– Продолжайте, пожалуйста.
– Ну, мой братец мне и говорит, что, если я, дескать, сунусь в полицию, он мне морду набьет и подожжет гостиницу. А я уж привык к этим угрозам, и хоть знаю, на что он способен, но мое терпение тоже не бесконечно. Даю вам, говорю, пять минут, чтоб духу вашего здесь не было, – и бегом вниз, к телефону. Пусть, думаю, потом прикончат, все равно позвонить успею. Но братец, видно, испугался, решил не связываться. И пяти минут не прошло – смотрю, спускаются все четверо. Вернее, трое-то спускаются, а ее, громадину, чуть не волоком тащат, а она, бедная, на ногах не стоит и охрипла уж совсем, но все зовет отца своего. Ну, запихнули ее кое-как в машину да и уехали. – Франко Барониа, сын Сальваторе, вскинул голову (до этого он упорно смотрел вниз). – А через два дня я прочитал в газете, что километрах в пятнадцати отсюда, в стоге сена сожгли женщину, «великаншу». Я подумал: не иначе, та самая, а поджигатель – не кто иной, как мой двоюродный со своей компанией.
– Если вы обо всем догадались, почему не позвонили в полицию? – строго спросил Дука.
Хозяин гостиницы поглядел ему прямо в глаза.
– Потому что я, как и мой братец, не без греха, хоть и на свой лад. Я не сутенер, не убийца, но мне ведь тоже надо держаться на плаву. В Катании у меня остались жена и четверо ребятишек. Чтобы содержать их и вот эту гостиницу, я уж сколько лет спину гну. А позвони в полицию – в момент заметут. Вот я, грешным делом, и подумал: держи-ка лучше язык за зубами. Ежели полиция до всего докопается – значит, так тому и быть, а может, как-нибудь пронесет. Знаю, порядочные люди так не рассуждают, но ведь мы с Франко братья, как говорится, одного поля ягоды.
Дука поднялся на ноги. Подошел к стойке бара, долго перебирал бутылки. Наконец выбрал горькую настойку, налил себе немного в стакан, добавил сельтерской, выпил и от стойки окликнул хозяина:
– Мы должны поскорее взять убийц этой девушки. Можете вы нам помочь? По-вашему, где их лучше искать?
– Как где – в Милане! – удивился честный труженик. – Мой брат живет у своей подружки, у Кончеттины...
– Кончетта Джарцоне, – уточнил Маскаранти, полистав испещренный пометками блокнот.
– Да. Улица Ферранте Апорта, восемьдесят шесть, – сказал Франко Барониа, сын Сальваторе.
– Откуда такие точные сведения? – спросил Дука, наливая себе еще настойки.
Хозяин не замедлил объяснить:
– Да всем им, моему брату и его приятелям, нравится сыр местного производства – пробовали его?
Еще бы: прославленный «лодиджано», твердый такой, со слезой. Дука кивнул.
– Они пожирали его целыми килограммами, и не только когда сюда наезжали; Франко часто требовал, чтоб я посылал головку-другую на дом его подруге, в Милан. Ну я и посылал как дурак по адресу: улица Ферранте Апорти, восемьдесят шесть, синьорине Кончетте Джарцоне. Я этот адрес наизусть выучил, до Судного дня не забуду, ведь всякий раз, отправляя посылки, чуть не лопался от злости.
– А второй приятель, где он живет? – осведомился Дука, выходя из-за стойки.
– Про того не знаю точно, но и он вечно ошивается у Кончеттины. Это, можно сказать, их явочная квартира, притон. Преступники нынче не только стыд, но и всякий страх потеряли. Преспокойно рассказывают дружкам-подружкам в ресторанах и других людных местах о том, что завтра поутру убьют родную мать. А наутро и правда убивают. Мне стоило постоять три секунды возле их столика, чтоб узнать все, что у них на уме. Потаскушек, которых сплавляли в бордели, по именам и фамилиям называли, не иначе... Так что не сомневайтесь, езжайте на улицу Ферранте Апорти и всех их там накроете: и Кончеттину, и братца моего, и третьего, Микеле Сарози, он служит барменом на бульваре Тунизиа, а эта Кончеттина спит с ними обоими.
– Спасибо, – сказал Дука, завершая самый легкий в истории сыска допрос. (Где это видано, чтоб человек сразу выложил полиции все, что она просит, и даже больше?) – А кстати, почему у вас так пусто? Выходной, что ли?
– Да нет, гостиничный персонал бастует.
– Мне очень жаль, синьор Барониа, но вам придется поехать с нами.
– Я так и думал. Я готов. Только свет погашу и опущу жалюзи.
Держится с редкостным достоинством – настоящий джентльмен!
Они подождали, пока он закроет свой отель, потом усадили на заднее сиденье вместе с Маскаранти и экспертом по вопросам проституции и направились в Милан.
Стоял ноябрьский вечер, сырой, но не туманный. На календаре была суббота.

Часть шестая
Не дай вам Бог обидеть кроткого человека!
1
А в то же субботнее утро – на часах было чуть больше десяти – Аманцио Берзаги нажимал грязно-белую кнопку звонка у двери без таблички, на шестом этаже дома по улице Ферранте Апорти, 86. Он пришел потолковать с синьориной Кончеттой Джарцоне.
Хотя из квартиры явственно донеслось звяканье, однако же ему никто не ответил. Он еще раз нажал кнопку. Подождал – никакого отклика. Позвонил в третий раз и еще не оторвал пальца от кнопки, как дверь приоткрылась. Женщина с опухшим от сна лицом силилась разглядеть его из-под набрякших век, но, очевидно, ей это не удавалось. И все же она впустила гостя. Маленькая, довольно смазливая, но уже увядающая; крохотное личико с детскими чертами расплылось, обрюзгло, равно как и тело (накинутый наспех прозрачный пеньюар не оставлял никакой пищи для воображения: обвислая грудь и жировые складки на животе просматривались лучше некуда и являли собой жалкое зрелище).
– Прошу прощения, синьора. – Аманцио Берзаги стыдливо отвел взгляд от этих просвечивающих «прелестей». Он ее сразу узнал: Кончеттина вечно околачивается в баре, куда он заходит выпить свою граппу. – Прошу извинить за беспокойство...
Вынырнув из тяжелой дремы, навеянной снотворным, она ухитрилась наконец разлепить веки и взглянуть на посетителя. (Кончетта Джарцоне служила гардеробщицей в ночном клубе на проспекте Буэнос-Айрес и ложилась обычно в пять утра.) Взглянула, еще не видя и не отдавая себе отчета в том, что предстала перед незнакомцем практически голая. В ответ на его извинения она тупо твердила:
– Да, да, да.
И вдруг до нее дошло: это же отец Донателлы, она столько раз его видела в баре. Подсознание, ничем не защищенное от действия снотворного, продиктовало ей инстинктивную, хотя и совершенно неадекватную реакцию.
– Это не я! Я ни в чем не виновата! – хрипло выкрикнула она и понеслась прочь по коридору, вихляя жирным задом, безжалостно просвечивающим сквозь пеньюар.
Аманцио Берзаги даже на хромой ноге сумел настичь ее прежде, чем эти крики привлекли внимание окружающих; правой рукой он схватил ее за волосы, а левой зажал рот. Долгого разбирательства не потребовалось: гиена сама себя выдала.
– Что значит – не ты? – поинтересовался он. – В чем не виновата?
Женщина, у которой за плечами было, наверное, лет сорок бурной жизни, покосилась на заросшее волосами лицо, на тяжелую мохнатую руку, и в глазах у нее мелькнули страх и ярость. Да, это была гиена, не желающая попадать в капкан, а кроме того, опытная шлюха, знающая, как надобно поступать с мужчинами в случае опасности. Поэтому она со всей силы нанесла своему гостю удар коленом в самое уязвимое место.
Аманцио Берзаги не вскрикнул, только прерывисто задышал и осел на пол, уцепившись за пеньюар и с треском разодрав его. Но рука бывшего водителя автопоездов даже при этой нечеловеческой боли не потеряла силы; он намертво схватил женщину за щиколотку.
Неизвестно, как выпуталась бы Кончетта Джарцоне из подобной переделки, если б ей не подвернулся увесистый – не меньше трех кило – дверной засов с медным набалдашником в форме шара. С быстротой молнии она нагнулась и в следующую секунду запустила тяжелым засовом прямо в физиономию врагу, угодив точно в левый глаз. Свет на мгновение померк для Аманцио Берзаги, и он выпустил ее ногу.
Кончетта Джарцоне, теперь уже совершенно стряхнувшая сонное оцепенение, посмотрела на распростертого перед ней старика с залитым кровью лицом и опрометью кинулась в спальню. Там на тумбочке стоял телефон. Она поспешно набрала номер.
– Его нет, – ответили ей.
Набрала другой.
– Его нет.
Еще, еще один – безрезультатно. Наконец под рев музыкального автомата в трубке послышалось:
– Минутку.
– Франко, Франко, сюда пришел отец Донателлы, кто-то ему все рассказал, я его оглушила, но мне страшно... Что делать, Франко?!
На другом конце провода раздался решительный мужской голос:
– Отключи его понадежней, чтоб лежал смирно, пока я не приеду. Жди.
Кончеттина сбросила с себя изодранный пеньюар, вмиг оделась, вышла из спальни и столкнулась лицом к лицу с окровавленным отцом Донателлы.
Она даже не успела как следует испугаться, потому что огромный волосатый кулак человека хотя и старого, но в свое время управлявшего грузовиками, у которых один руль около метра в поперечнике, опустился ей на голову с такой силой, что она, сдавленно вскрикнув, отлетела к стенке и мешком рухнула на пол.
Аманцио Берзаги не без труда наклонился, ухватил ее за волосы, собранные в конский хвостик (эта старая шлюха ходила с хвостиком, точно двенадцатилетняя школьница), и оттащил в ванную, оставляя за собой следы своей крови, сочившейся из левого глаза, и крови гиены, стекавшей из разбитого носа. Ему стоило немалых усилий одной рукой погрузить бездыханное тело в ванну (другую он зажал между ног, чтобы хоть немного унять боль в паху). Пустив холодную воду, старик стал ждать, когда хищница очнется.
Вода постепенно окрашивалась в розовый цвет и поднималась все выше; вскоре девчачий хвостик заколыхался на поверхности. Аманцио Берзаги ухватил ее за этот хвостик и хорошенько встряхнул, как полощут белье. Кончетта содрогнулась и открыла глаза: она была в пальто, в сапожках и крепко держала в руке сумочку.
– М-мне холодно.
Аманцио Берзаги встал около ванны на колени и приблизил окровавленное лицо с подбитым глазом к окровавленному лицу с расквашенным носом.
– За что вы убили ее, сволочи?
– Мне холодно, – повторила женщина, все с тем же отчаянием прижимая к себе сумочку.
По телу ее прошла судорога, ее стошнило, потому что она уже успела нахлебаться воды, хотя ванна заполнилась только наполовину.
Гигантская ручища бывшего водителя пригвоздила Кончетту к дну ванны; в ярости – нет, почти что в безумии – старик глядел на нее одним глазом.
– Вы украли у меня дочь – ладно. Вы таскали ее по своим борделям – Бог с вами. Но за что вы убили ее, несчастные? Что она вам сделала? Я бы вам все простил, лишь бы она была жива. Говори, за что вы ее убили, или я тебя утоплю вот здесь, в твоей ванне. – С этими словами он опустил ее голову под воду, которая продолжала литься из крана на полную мощь.
Она стала барахтаться, и он позволил ей вынырнуть.
– Мне холодно, холодно! Я вся застыла. Умоляю, выпусти меня!
– Выпущу, если скажешь, за что вы ее убили.
– Она д-действовала на н-нервы, – стуча зубами, пробормотала женщина.
– Что?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19