А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Не знаю, в этом какая-то н-н-насмешка, ведь Рон всегда так заботился о бе-бе-безопасности.
– Не плачь.
– Не могу удержаться.
– Ну ладно, поплачь.
Он внимательно смотрел, как Нэнси утирала слезы, в сотый раз удивляясь тому, какой взрыв эмоций может порой вызвать у женщины совершенно несущественная подробность. Похоже, его жену не так поразило то, что Рон направил машину к обрыву и рухнул вместе с ней в воду, как то, что ремень безопасности был пристегнут.
– Рон сделал это нарочно?
– Да. Сегодня утром Эстер получила письмо от него, которое он отправил в субботу вечером из какого-то маленького городка к северу от этого места. Она сказала мне по телефону.
– И что же?
– Тебя это наверняка потрясет, Ральф, но... Телма ждет ребенка. От Рона. Просто не верится, ведь они с Гарри были такими близкими друзьями. Я до сих пор не могу поверить. А ты?
Он нарочно отвернулся и ничего не ответил.
– Я вижу ты совсем не удивлен, Ральф. Стало быть, ты знал? Давно? А мне ничего не сказал?
– Давай поговорим об этом в другой раз.
– Но ты...
– Как Эстер приняла известие?
– Не знаю. Говорила довольно спокойно. Хотя очень просила меня приехать и побыть с ней, и я поеду.
– Правильно, молодец.
– Отказаться было бы неловко. Да, конечно, я попросила миссис Сэлливен встретить школьный автобус, на котором приедет Джейн. А старшие уже достаточно большие, чтобы какое-то время побыть без нас.
– В этом не будет надобности. У меня последнее занятие в два часа. И я буду дома раньше четырех.
– Нет, дорогой, не будешь.
Он как будто пришел в отчаяние:
– Да что это значит: "нет – дорогой-не-будешь", черт побери?
– Я все обдумала. Кто-то должен сказать Телме. Бесчеловечно с нашей стороны ждать, пока она услышит об этом по радио или прочтет в газетах. Кто-то должен поехать в Вестон и рассказать ей.
– То есть я.
– Ты логичнее всех рассуждаешь. Я подумала о Гарри, но как его поймаешь, когда он ездит по разным конторам. Кроме того, заставлять Гарри было бы не очень...ну, не очень деликатно, правда? Остаешься ты.
– Ясно.
– Ты ведь не очень возражаешь, не так ли?
– Еще как возражаю, разрази меня гром!
– Кто-то же должен. Могла бы и я, но я не очень себе доверяю. Я зла на Телму, ох как зла и не могу разыграть сочувствие.
– А я, по-твоему, могу?
– Нет, но ты можешь на самом деле посочувствовать ей, – серьезно сказала Нэнси. – Ты гораздо снисходительней меня к человеческим слабостям.
Было уже пять часов, когда Тьюри приехал в Вестон, совершенно измочаленный дорожным движением в час пик и мыслями о предстоящей миссии. На окраине города он все еще придумывал отговорки, чтобы повернуть обратно, позвонить Биллу Уинслоу или Джо Хепберну и свалить это задание на них.
Хотя было еще светло и сияло солнце, шторы на окнах квадратного дома из красного кирпича, где жила Телма, были опущены. Тьюри пришлось позвонить раз шесть, прежде чем Телма наконец открыла.
Сияющая чистотой после ванны, ненакрашенная, с длинными светлыми волосами, зачесанными прямо назад, как у Алисы из Страны Чудес, Телма показалась ему моложе и уязвимее, чем он ее воображал. Он не раз говорил с ней по телефону, но виделись они в последний раз месяц назад, когда вся компания собралась в доме Гарри, и в тот вечер, как и всегда, она была ненавязчивой и практичной, спокойно наполняла бокалы и разносила бутерброды скорей как служанка, а не хозяйка дома. Теперь, глядя на нее, Тьюри пытался вспомнить, уделяла ли она тогда особое внимание, Гэлловею, не встречались ли их руки на короткое мгновение, не обменивались ли они многозначительными взглядами или сообщническими улыбками. Смог вспомнить лишь такую сцену: под конец вечера Гэлловей уронил сбой бокал, тот разбился, и Телма ликвидировала последствия неловкости гостя. Тогда никто ни о чем не подумал, никто не усмотрел ничего значительного или символичного в том, как Телма покорно опустилась на колени у ног Гэлловея, собрала осколки и промокнула ковер бумажными полотенцами. Гэлловей не помогал ей. Казалось, это мелкое происшествие потрясло его, как если бы он разбил драгоценный хрусталь от Стьюбена, а не заурядный стеклянный бокал из десятицентового магазина.
– Привет Ральф!
– Привет, Телма! Как поживаете?
– Хорошо, спасибо. – На ней была полосатая сине-белая мужская рубашка, в руке она держала иголку с ниткой. – Заходите. Я тут занялась шитьем.
В гостиной горели три лампочки, но комната все равно казалась мрачной, было холодно и сыро, словно это помещение держалось взаперти целый день и использовалось как убежище, где кто-то прятался от солнца и соседей.
Телма села на диван рядом с грудой мужских носков, рубашек и нижнего белья.
– Гарри звонил в полдень. Спасибо, что вы приютили его на ночь.
– Он может оставаться у нас сколько угодно. Дочки в нем души не чают.
– О!
– И он их любит. Даже не протестует, когда они карабкаются на него в половине седьмого утра. Это надежное испытание.
– Да?
– По-моему, из Гарри получился бы прекрасный отец. У него все...
– Вы зря тратите время, – сказала Телма холодно и неотразимо. – Гарри – не отец моего ребенка. Я наверняка не смогла бы жить с ним, делая вид, что это его ребенок. Если вы на это намекаете.
– Я не только высказываю свое мнение. Я настоятельно рекомендую вам подумать. Мы с Гарри долго говорили об этом, прежде чем отправились спать. Он согласен, он рад был бы взять ребенка на себя. Он любит вас, Телма.
– Знаю. Но я его не люблю. И если бы продолжала жить с ним на таких условиях, то в конце концов возненавидела бы его. Ребенок не должен расти в доме, где царит ненависть, как это было со мной. Нет, Ральф, не надо спорить. Наше будущее определено.
– В самом деле?
– Да. Конечно, будут разговоры, скандал, но все это уляжется. Мы с Роном куда-нибудь уедем и начнем новую жизнь. – Она говорила быстро, взахлеб, будто много раз повторяла эти слова про себя и, возможно, верила в них, а может быть, заставляла себя верить. – Вы не возражаете, если я буду шить? Гарри заедет за своими вещами после работы, и я хочу привести их в порядок. Какое-то время о нем некому будет позаботиться.
– Какое-то время?
– Когда-нибудь он женится во второй раз. Я знаю, сейчас он думает, что его любовь единственная и вечная и так далее, но я-то хорошо знаю Гарри. Встретится ему какая-нибудь милая женщина, которая даст все, что ему нужно.
– Вы дали ему все, что ему было нужно.
– Его не так трудно ублаготворить. Меня – трудней.
– Вы ополчились на него по-настоящему.
– У меня своя гордость. О, я понимаю, в моих устах эти слова звучат странно, но я сказала правду. Я не могла бы говорить людям вроде вас с Нэнси, что мне скучно сидеть одной-одинешенькой весь божий день, зная, что и в будущем меня ничто другое не ждет. Единственный человек, которому я сказала об этом, был Рон. Он тоже рассказал мне кое-что о себе – что Эстер умней его, и он всегда неловко себя чувствует, когда они выезжают вместе, она овладевает разговором и поворачивает его куда хочет. Рон говорил, что чувствовал себя сыном-идиотом, которого она тащит за собой из чувства долга.
Для Тьюри это была довольно оригинальная картина семейных отношений Рона и Эстер, однако он сразу почувствовал в ней правильно подобранные краски и смелые, четкие линии.
– Я тогда сказала ему, что с моей стороны ему нечего опасаться, я не очень умна. А если и умна, никто до сих пор этого не замечал.
Вдруг она отложила шитье и бросила на гостя такой острый взгляд в упор, что он заморгал, не в силах выдержать его.
– Зачем вы приехали, Ральф? В это время вам пора быть дома. Я знаю, что вы с Нэнси обедаете рано из-за детей. Приехали послушать мою болтовню?
– Нет.
– Я это поняла сразу, как только открыла дверь и посмотрела на вас. Я знала, что должна быть причина. Причем важная. Что-нибудь с Роном?
– Да.
– Если бы это была добрая весть, вы ее выложили бы сразу. Значит, плохая. Насколько плохая?
– Он умер.
– А вы не... тут не может быть ошибки?
– Нет.
Телма качнулась вперед, пока ее подбородок не достал до колен, и застыла в этой позе, словно утратила всякое желание двигаться. В щели окон проникали уличные шумы, из-за штор врывались полоски света. Тьюри всей душой желал оказаться сейчас там, откуда проникали шум и свет, а не оставаться в этом доме, где все омертвело; не тикали часы и не жужжали мухи.
Наконец Телма заговорила, и голос ее, приглушенный складками юбки, звучал еле слышно:
– Автомобиль.
– Что – автомобиль?
– Он попал в катастрофу?
– Есть основания полагать, – осторожно сказал Тьюри, – что Рон сам виновник этой катастрофы и совершил ее преднамеренно.
– Какие основания?
– Перед тем как принять смерть, он послал письмо Эстер.
– Эстер! – Она вскинула голову, как заводная кукла. – Почему не мне? Не мне? Почему не мне? Ведь я любила его. Отдала ему все: семейный очаг, мужа, доброе имя, отдала бы и больше, если бы у меня было что-нибудь еще. Почему же не мне? Почему?.. О, Господи, я этого де перенесу. Рон, Рон, Рон! Господи Боже мой, вернись, Рон, вернись. Не оставляй меня. Мне страшно, мне страшно.
– Телма, ну, пожалуйста...
– Рон, Рон, дорогой мой! О, Господи!
Продолжая стенать, она так прикусила нижнюю губу, что потекла кровь, словно Телма нарочно уродовала себя в наказание за свои грехи. Но металлический привкус крови вызвал в ее горле кашель, и стоны сменились самым настоящим приступом кашля. Она прижала рубашку Гарри, которую держала в руках, ко рту, а когда отняла ее, рубашка намокла от слез и крови, и Тьюри подумал, что вот какая жестокая ирония судьбы: Гарри, никому не причинивший зла, должен осушать слезы и вытирать кровь.
– Телма, разрешите мне приготовить вам выпивку.
– Нет!
– Тогда, наверное, у Гарри тут полно таблеток, которые могли бы немного вас успокоить.
– Таблетки! – Телма словно выплюнула это слово в самую середину комнаты, цепляясь за невидимую плевательницу. – У Гарри здесь миллион таблеток. По мне, так забирайте их все.
– Да кой черт, как мне их найти, – сказал Тьюри, весьма довольный вспышкой темперамента Телмы. Это означало, что она не целиком отдалась горю и реагирует на обычные возбудители.
Она снова поднесла рубашку Гарри к губам, и, если бы Тьюри не знал ее лучше, то мог бы подумать, что это знак привязанности.
– Что же было в письме, которое он написал этой... Эстер?
– Не знаю.
– Вы его не читали?
– Нет.
– Тогда, может, она солгала, нарочно, чтобы досадить мне, а никакого письма и не было.
– Едва ли это вероятно.
– Вы не знаете Эстер.
– Мы знакомы всего десять лет.
– Никто не может знать, что у другого на душе.
– Но всегда можно наблюдать за поступками и словами кого угодно. Если вы видите, как человек с наслаждением ест, вы можете предположить, что он голоден и пища ему по вкусу.
– Предполагать и знать – совершенно разные вещи, между ними – непреодолимая пропасть. В нее-то я и сорвалась. – Слезы снова полились по ее щекам, и Телма яростно стирала их кулаками, словно они предали ее. – В тот вечер – в субботу, – когда я сказала Рону о ребенке, я могла заметить, что он удивлен, даже потрясен, но думала, что он и обрадовался, как и я, потому что любил меня и ребенок скреплял нашу любовь, чтобы мы, все трое, были вместе. Но это я только предполагала. А теперь я знаю, что он не захотел разделить со мной будущее и предпочел умереть. Предпочел умереть.
– Не терзайтесь так, Телма, не вините себя.
– Мне больше некого винить. – Ее нижняя губа кровоточила, веки распухли и покраснели. – Как он мог совершить такой поступок, бежать и оставить все на меня?
– Телма...
– Я думала, он мужчина, а он, оказывается, жалкий презренный трус. Нет, нет, что я говорю – он был не трус! Он... ну, не знаю. Не знаю! Ах, Рон, Рон! – Она как будто изо всех сил цеплялась за маятник, который качался между любовью и ненавистью, между страданием и яростью.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32