А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

он снова тревожился за Виллема или, пожалуй, за Стеллу, а может быть, только за малышку. Он услышал, как близко заскрипели половицы, и догадался, что кто-то с расстояния всего около фута рассматривает его в «глазок». Дверь быстро отворилась, он вошел в сумрачную переднюю, и две жилистые руки тотчас обхватили его. В нос ему ударил запах теплого тела, и пота, и сигаретного дыма, и небритое лицо прижалось к его лицу – к левой щеке, потом к правой и, словно прицепляя медаль, опять к левой в знак особого расположения.
– Макс, – пробормотал Михель голосом, звучавшим как реквием. – Вы пришли. Я рад. Я надеялся, но не смел ожидать. И тем не менее ждал. Ждал весь день. Он любил вас, Макс. Вы были самым лучшим. Он всегда это говорил. Вы были его вдохновителем. Он так мне и говорил. Служили ему примером.
– Мне жаль, что так случилось, Михель, – прервал этот поток Смайли. – В самом деле жаль.
– Нам всем жаль, Макс. Всем жаль. Безутешное горе. Но мы – бойцы.
Франтоватый, подтянутый Михель не горбил спину, как и положено бывшему майору-кавалеристу, каким он в свое время якобы был. Карие глаза, покрасневшие от ночного бдения, кокетливо щурились. На плечи, как плащ, была накинута черная куртка, черные сапоги, наподобие сапог для верховой езды, блестели щеголеватым глянцем. Седые волосы тщательно причесаны, как у военных, а густые усы старательно подстрижены. На первый взгляд лицо казалось молодым, и только вблизи становилось заметно, что бледная кожа испещрена бесчисленными морщинками, указывавшими на возраст. Смайли прошел вслед за ним в библиотеку. Она тянулась во всю длину дома и была разгорожена по странам, исчезнувшим странам – Латвия, Литва и, уж конечно, Эстония, – и в каждой загородке столик с флажком, и еще столики, на которых расставлены шахматы, но никто в них не играл и никто не читал, там вообще никого не было, кроме ширококостной блондинки лет сорока с небольшим, в короткой юбке и в носочках. Ее соломенно-желтые волосы, темные у корней, были закручены в строгий узел, она сидела у самовара и читала рекламный туристический журнал с осенней березовой рощей на обложке. Проходя мимо, Михель приостановился, казалось намереваясь представить ее Смайли, но глаза женщины при виде его вспыхнули несомненным и неистребимым гневом. Она посмотрела на Смайли, скривила презрительно рот и перевела взгляд на залитое дождем окно. Щеки ее блестели от слез, и под глазами с тяжелыми веками залегли зеленоватые тени.
– Эльвира тоже его любила, – в качестве объяснения заметил Михель, когда они отошли настолько, что она не могла их слышать. – Он был ей как брат. Он учил ее.
– Эльвира?
– Моя жена, Макс. После многих лет мы поженились. Я противился. Это не всегда хорошо при нашей работе. Но я обязан был дать ей возможность чувствовать себя увереннее.
Они сели. Вокруг них на стенах висели страдальцы забытых движений. Вот этот снят уже в тюрьме, сквозь решетку. А этот – мертв, и, как было с Владимиром, фотограф откинул простыню, обнажив залитое кровью лицо. Третий, в бесформенной партизанской шапке, смеялся, держа в руках длинноствольное ружье. В глубине комнаты раздался треск, как от взрыва, и сочное русское ругательство. Это Эльвира, жена Михеля, разжигала самовар.
– Мне жаль, что так случилось, – повторил Смайли.
«Врагов я не боюсь, Виллем, – вспомнил Смайли. – А вот друзей очень боюсь».

Они находились в отсеке Михеля, который он называл своим кабинетом. Допотопный телефон стоял на столе рядом с пишущей машинкой «Ремингтон» – такой же, как на квартире у Владимира. «Должно быть, кто-то закупил в свое время целую партию», – подумал Смайли. Но в центре внимания находилось кресло с высокой резной спинкой ручной работы, плетеными ножками и монархическим крестом, вышитым на обивке. Михель сел в него, держась очень прямо, сдвинув колени и сапоги, – эрзац-король, слишком маленький для своего трона. Он закурил и держал сигарету вертикально, за кончик. Табачный дым висел прямо над ним, как запомнилось Смайли. В корзинке для бумаг Смайли заметил несколько выброшенных номеров «Спортинг лайф».
– Ушел из жизни лидер, Макс, ушел герой, – объявил Михель, – нам надо во всем следовать его примеру и черпать в нем мужество. – Он помолчал, словно давая Смайли время на то, чтобы записать произнесенное для публикации. – В подобных случаях вполне естественно спросить себя: как жить дальше? Кто достоин быть его преемником? Кто обладает его качествами, его достоинством, его ощущением предначертанной судьбы? По счастью, наше движение – это неостановимый процесс. Оно сильнее любого индивидуума, сильнее любой группы.
А Смайли слушал отшлифованные до блеска фразы Михеля, смотрел на его блестящие сапоги и думал, сколько этому человеку лет. «Русские оккупировали Эстонию в 1940 году, – вспомнил он. – Если Михель был кавалерийским офицером, то ему сейчас не меньше шестидесяти. – Смайли попытался воссоздать всю остальную неспокойную жизнь Михеля – долгий путь сквозь войны в чужих странах в каких-то неведомых этнических бригадах, все главы истории, сквозь которые прошло это маленькое тело. Интересно, а сколько лет этим сапогам», – подумал он.
– Расскажите мне про его последние дни, Михель, – попросил Смайли. – Он был деятелен до самого конца?
– Абсолютно деятелен, Макс, деятелен во всех отношениях. Как патриот. Как мужчина. Как лидер.
Эльвира все с тем же презрительным выражением поставила перед ними две чашки чая с лимоном и маленькие булочки с марципанами. Она двигалась вкрадчиво, покачивая бедрами и чуть вызывающе надув губы. Смайли попытался припомнить ее прошлое, но не смог, а может быть, никогда и не знал. «Он был ей как брат, – вспомнил он. – Он учил ее». Но некоторые обстоятельства собственной жизни давно настроили его не доверять объяснениям, особенно в любви.
– А как член Группы? – задал вопрос Смайли, когда Эльвира оставила их наедине. – Тоже что-то делал?
– Все время, – торжественно ответил Михель.
Последовала небольшая пауза, когда каждый вежливо выжидал, давая другому возможность продолжить разговор.
– Кто, по-вашему, совершил это, Михель? Его предали?
– Макс, вы знаете так же хорошо, как и я, кто это сделал. Мы все смертельно рискуем. Все. Колокол может прозвучать в любую минуту. Главное, быть к этому готовым. Лично я – солдат, я подготовился, я готов. Если меня не станет, Эльвира обеспечена. Вот и все. Для большевиков мы, эмигранты, остаемся врагом номер один. Анафемой. И, где могут, они нас уничтожают. До сих пор. Как в свое время уничтожили наши церкви, и наши деревни, и наши школы, и нашу культуру. И они правы, Макс. Они правы, Макс, что боятся нас. Потому что настанет день, когда мы их одолеем.
– Но почему они выбрали именно этот момент? – мягко спросил Смайли, выслушав сие несколько традиционное высказывание. – Они могли убрать Владимира много лет тому назад.
Михель достал плоскую жестяную коробочку с двумя крошечными роликами, или каточками, на крышке и пачечку грубой желтой бумаги для сигарет. Полизав бумажку, он положил ее на ролик и насыпал на нее черного табака. Щелчок, ролик повернулся, и на серебристой поверхности лежала толстая, не слишком плотно скатанная сигарета. Только он собрался ее закурить, как подошла Эльвира и взяла ее. Он скрутил другую и сунул коробку обратно в карман.
– Если, конечно, Влади не затевал чего-то, – продолжил Смайли после этого хорошо разыгранного маневра. – Если он их каким-то образом не спровоцировал, что – при его характере – пара пустяков.
– Кто ж его знает? – Михель старательно выпустил в воздух еще струйку дыма.
– Если кто и знает, то это вы, Михель. Уж вам-то он наверняка доверился. Вы были его правой рукой на протяжении двадцати лет, а то и больше. Сначала в Париже, а потом здесь. Не говорите, что он не поверял вам своих тайн, – осенило вдруг Смайли.
– Наш лидер был человеком скрытным, Макс. И этим силен. Конечно, его вынудили так держаться. Это диктовала военная необходимость.
– Но вас-то это, безусловно, не касалось, – настаивал Смайли, стремясь тоном выказать свое высокое мнение о Михеле. – Вы же его парижский адъютант. Вы же его личный помощник. Его доверенное лицо и секретарь! Послушайте, вы недооцениваете себя!
Нагнувшись вперед на своем троне, Михель торжественно положил маленькую руку на сердце. Его низкий голос зазвучал еще ниже:
– Макс. Это относилось даже ко мне, ради моей же безопасности. Он даже сказал мне однажды: «Михель, так для вас же будет лучше – даже для вас, – если вы не будете знать, что подбросило нам прошлое». Я умолял его. Тщетно. Он пришел ко мне как-то вечером. Сюда. Я спал наверху. Он позвонил, как у нас было условлено. «Михель, мне нужно пятьдесят фунтов».
Вернулась Эльвира – на этот раз принесла пустую пепельницу, и, когда ставила ее на стол, Смайли почувствовал, как мгновенно накалилась атмосфера, словно вдруг подействовал наркотик. Ему уже приходилось сталкиваться с подобным, и он всякий раз ждал взрыва, а его никогда не наступало. Так, к примеру, когда-то возвращалась Энн с какой-нибудь якобы невинной встречи, а он знал – просто чувствовал нутром, – что это не так.
– Когда это было? – спросил он, когда Эльвира вышла.
– Двенадцать дней тому назад. В позапрошлый понедельник. По его манере я сразу определил, что это не на личные нужды. Он никогда раньше не просил у меня денег. «Генерал, – обратился я. – Вы затеваете что-то конспиративное. Расскажите что». Но он лишь покачал головой. «Послушайте, – тогда говорю я, – если это что-то конспиративное, примите мой совет и идите к Максу». Он отказался. «Михель, – отвечает он. – Макс – хороший человек, но он больше не пользуется доверием нашей Группы. Он даже хочет, чтобы мы прекратили борьбу. Но когда я, надеюсь, вытащу большую рыбу, я пойду к Максу и потребую, чтобы он оплатил наши расходы и, возможно, многое другое. Но я сделаю это после, а не до. А пока не могу я заниматься делом в грязной рубашке. Пожалуйста, Михель. Одолжите мне пятьдесят фунтов. За всю мою жизнь у меня не было миссии важнее. Она уходит корнями далеко в наше прошлое». Это его подлинные слова. У меня в бумажнике нашлось пятьдесят фунтов – по счастью, в этот день я провел одно удачное дело. «Генерал, – сказал я. – Берите все, что у меня есть. Все, что я имею, – ваше. Пожалуйста», – заключил Михель и, как бы ставя точку – или подтверждая достоверность своих слов, – глубоко затянулся желтой цигаркой.
В грязном оконном стекле над ними Смайли смутно различил отражение Эльвиры – она стояла посреди комнаты и слушала их разговор. Михель тоже видел ее и даже, насупясь, бросил на жену сердитый взгляд, но, видимо, не хотел, а скорее, даже не мог приказать ей уйти.
– Прекрасный поступок, – сделал вывод Смайли после подобающей случаю паузы.
– Это просто мой долг, Макс. Долг сердца. Другого закона я не знаю.
«Она презирает меня за то, что я не помогал старику, – подумал Смайли. – Она была во все посвящена, она все знает и теперь презирает меня за то, что я не помог ему, когда он в этом нуждался. Он был ей как брат, – вспомнил Смайли. – Он учил ее».
– И это обращение к вам, эта просьба финансировать операцию, – продолжил расспросы Смайли, – она возникла совершенно неожиданно? Прежде не было ничего такого, что наводило на мысль, будто он затевает что-то крупное?
Михель снова сдвинул брови, не спеша с ответом: без сомнения, отвечать на вопросы ему не очень-то хотелось.
– Несколько месяцев тому назад, пожалуй, месяца два назад, он получил письмо, – осторожно начал Михель. – Сюда, на этот адрес.
– Разве он получал так мало писем?
– Это письмо оказалось особое, – объяснил с той же осторожностью Михель, и Смайли внезапно понял, что Михель загнан, по выражению сарратских инструкторов, «в проигрышный угол», так как ничего не знал наверняка – мог только догадываться, насколько осведомлен Смайли.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65