А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

она была в пассиве. Другая – крепенькая, голубоглазая, светловолосая в кудряшках – выглядела попроще и, может быть, потому ее влекло к первой.
Влюбленных рыбок они изображали до второго быка. Наткнувшись на него, взобрались с третьей или четвертой попытки и возобновили свои игры уже на нем. Смирнов смотрел, охваченный противоречивыми чувствами.
Женщины, обнаженные и готовые к сексу, были всего в пяти метрах от него.
Красивые женщины.
Чужие женщины.
– Третьим будете?! – почувствовав его внимание (или биополе), закричала голубоглазая.
– Да у вас есть кавалеры… – заинтересованно приподнялся Смирнов.
– Так они на берегу, – засмеялась черноволосая.
– И вряд ли сюда поплывут, – до слез захохотала вторая, – они – сухоплавающие!
– Да нет, спасибо, у меня ординарная ориентация.
– Ординарная это с кем? С женой? – голубоглазая "акала".
– Примерно.
– По-моему, это извращение, – с неприязнью посмотрела черноволосая в сторону берега.
"Мужик с брюхом – ее муж, – подумал Смирнов. – Или любовник. И он – сволочь, если не стал с такой женщиной счастливым".
Голубоглазая соскользнула в воду, поплыла к Смирнову. За ней бросилась черноволосая.
– Мы к… к вам в гости, – сказала первая, устраиваясь на быке Смирнова. – Меня зовут Серафима, а вас как?
От нее густо пахнуло коньяком.
– Женя… – ответил Евгений Евгеньевич, ничего не чувствуя, кроме мягкого бедра девушки. Очаровывающего бедра. Когда с другой стороны тоже пахнуло коньком, и тоже прикоснулась ляжка, такая же мяконькая, но совсем другая по внутреннему содержанию, он растерялся, покраснел (!), закрутил головой, смотря то на берег, то на девушек, то на их все плотнее и плотнее прижимавшиеся бедра.
– А что, муж…чина, вы… так попусту нерв…ничаете? – спросила Серафима, стараясь сладить с разбегающимися глазами.
Смирнов не нашелся с ответом, и девушки, моментально о нем забыв, принялись целоваться за его спиной.
–А вы откуда, Женя? – спросила Валентина, минуты через три положив ему голову на плечо.
– Из Москвы. – Смирнов боялся, что у него встанет.
– О, муж…чина! Как я хо…чу стать москви…чкой! – обняла его Серафима. – Давайте я вас поцелую. У-у-у…
Смирнов подставил щеку.
Серафима поцеловала.
Он включился. Пришлось прикрыть его руками.
– А кем вы работаете? – продолжала спрашивать черненькая, явно отстававшая от подружки на пару стаканов.
– Я – старший научный сотрудник.
Сказав, он вспомнил институт биолингвистики короткохвостых раков и криво улыбнулся.
– Бедня…жка… – едва не прослезилась Серафима.
Она подумала, что собеседник стыдится своей работы.
– А вы знаете, мне кажется, что я вас где-то видела, – отстраняясь, взглянула Валентина. Сочувствие виделось и в ее глазах.
Ответа не последовало. Женщина склонила голову и принялась алым ноготком рисовать что-то на плече Смирнова. Тот, сумев преодолеть его настойчивую попытку отодвинуть ладонь и взглянуть на женщин, пририсовал себе ноль:
– Возможно, вы видели мою фотографию на книжке. В "Черной Кошке" вышло три или четыре моих приключенческих романа.
– О, муж…чи-н-на! Вы писа-а-тель?! – благоговейно вскинула глаза Серафима.
"А неплохой коньяк они жрут", – подумал Смирнов и ответил:
– Да… По крайней мере, некоторые люди таковым меня считают.
– О, я вас хочу муж…чина! – воскликнула Серафима и, крепко обняв писателя, повалилась с ним в воду.
На джентльменское освобождение от экстатического объятия ушло минуты три; две из них прошли под водой. Выскользнув, он поплыл к берегу.
– Они вас не обижали? – равнодушно спросил пятидесятилетний мужчина, когда Смирнов сел у своих вещей. Второй, укрывшись полотенцем, спал на животе.
– Да нет, – посмотрел Смирнов на девушек. Забыв обо всем на свете, они целовались на мелководье. – А кем они вам приходятся?
– Черненькая – жена. А беленькая ее недавняя подружка. Давеча мы познакомились с ней в ресторане.
– И вы так спокойны?
Мужчина напомнил Смирнову шахматную фигуру из красного дерева. Искусно сделанная, но снятая с доски, она лежала на замусоренном берегу Черного моря.
– Такая жизнь кругом, – с полуулыбкой человек смотрел на девушек. – Сегодня ты жив, здоров, богат и известен, а завтра – нищ и болен, и не у кого занять на пулю, которой самое место в твоей голове. И потому нет смысла кого-то учить, поправлять, наказывать… Этот мир надо принимать таким, какой он есть. По крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом.
– Вы что, преступный элемент? Сегодня пан, а завтра пропан?
– Да нет, просто элемент. Элемент российской периодической системы.
– Вы имеете в виду номенклатурную систему элементов?
Мужчина сжал губы. Лицо его стало высокомерно-холодным, даже ледяным. Смирнов, участливо покивав, взялся перекладывать рюкзак. Когда он шел по городу, кастрюля надоедливо скребла аптечку, и пришла пора лишить ее права голоса.
– А вы, значит, путешествуете… – передумал дуться мужчина, пристально посмотрев на рюкзак, латанный белыми нитками.
– Да, вот, путешествую.
– Пешком, без палатки и спального мешка?
– А вы наблюдательны.
– Что есть, то есть. Давайте, что ли, познакомимся? Меня зовут Борис Петрович.
– А я Евгений Евгеньевич.
– Я вижу, вы свободны, не богаты, и вам нечего терять.
"Номенклатурный элемент" хотел задеть собеседника, которому все "до лампочки".
–Да, мне нечего терять, но центральная часть вашего заявления не вполне точна.
– Вы хотите сказать, что вы состоятельный человек?
Борис Петрович спросил по-генеральски, и Смирнов отвечал, не думая.
– Нет. Я просто имею возможность стать таковым.
– И как же?
– Наследство. Я могу получить солидное наследство. В середине пятидесятых моего деда по родному отцу – он был красным генералом – посмертно реабилитировали, и жене, то есть моей бабушке вернули все его имущество. В пятьдесят шестом она пошла с этим известием к другой моей бабушке, которую я называл тогда мамой, но та выпроводила ее, не выслушав. Месяц назад я случайно выкопал в Интернете, что у меня есть особняк в Москве, куча орденов, медалей, золотого оружия и коллекция редких почтовых марок… Всего на несколько миллионов долларов…
Сказав последнюю фразу, Смирнов, огорчился. Надо же, развыступался. В такое время так трепаться перед незнакомыми людьми – это все равно, что стрелять себе в голову!
– Ну и почему вы не вступили в права владения?
– Сестры, – вздохнул Евгений Евгеньевич. – Оказывается, у меня есть две сводные сестры. Я так хочу их увидеть, но не могу… Боюсь.
– Почему?
– Ну, представьте, у вас есть две единокровные сестры, вы приходите к ним, весь такой взбудораженный, счастливый – ведь сестры, младшенькие – и видите у них в глазах глухую ненависть: "Ограбить пришел!" Или лисью решимость: "Ничего не получишь, и не надейся!"
– Вы так не верите в людей? Даже в родных? – Борис Петрович смотрел по-другому. Внук генерала – это внук генерала. Это ровня.
– Я – научный работник. Настоящий, смею думать. И потому слово "вера" и его производные в моем лексиконе отсутствуют.
– Нет, все-таки не верится. Вы могли бы не работать за гроши, не делать черт знает что, а ездить по миру с красивыми женщинами… Это, знаете ли, стоит небольшой разборки с единокровными сестричками.
– Это не самое главное… Тем более, я наводил справки и узнал, что сестрички к моему возникновению на их горизонте отнесутся так, как я предполагал. И вообще, знаете, мне кажется, Бог не зря сделал меня таким, какой я есть. Добавь в меня больше денег, счастья, везения, и я взорвусь, рассыплюсь, погибну, стану не своим человеком…
Мужчина нахмурился, отвернулся к морю. Валентина с Серафимой самозабвенно целовались на мелководье.
– Я вижу, вам досталось больше денег и счастья, чем нужно? – не смог не съязвить Смирнов.
Денег у его собеседника куры не клевали. На скатерке лежали килограмм копченой осетрины, большая банка черной икры, еще что-то крайне аппетитное и дорогое в красивых упаковках. И три бутылки марочного армянского коньяка минимум по тысяче рублей каждая.
– Знаете, что, давайте, выпьем за знакомство? – перевел мужчина разговор в практическую плоскость.
– Мне пора идти, – неискренне замялся Смирнов – черной икры он не ел лет десять. – Здесь ночевать стремно – люди кругом, и потому надо выбираться из города, а я не знаю, можно ли это сделать по берегу.
– Выберетесь! И вообще, давайте посидим, покупаемся, поговорим, а вечером поедем ко мне. Я живу под самыми горами в коттедже – не люблю правительственных дач с их дутым населением. Поедемте! Вымоетесь, поспите на мягком в комфортабельной спальне?
– Да я поспал бы и помылся… Но ваши женщины. Честно говоря, я не знаю, как с ними себя вести.
– А вы ведите себя с ними так, как ведете себя с мухами. Давайте, подсаживайтесь.
К мухам Смирнов был равнодушен. В горах, обжитых баранами, им было несть числа. Иной раз по сотне на лице сидели. Он перестал кокетничать и подсел. Женщины, увидев, что на берегу пьют коньяк, выскочили из воды. Черненькая села рядом с мужем. Беленькая, вся в каплях, обняла Смирнова сзади, зашептала в ухо:
– Я вас хочу, мужчина… Поедемте ко мне, не пожалеете…
Смирнов не знал, что делать. Выручил его тощий мужчина. Пробудившись, он сел рядом с Серафимой, взял со скатерки бутылку и обыденно спросил:
– Тебе, конечно, полный стакан?
– Витя, ты киска! – заулыбалась та.
Через полчаса Серафима лыка не вязала. Смирнову приходилось удерживать ее за талию, потому что она опрокидывалась то на него, то на достархан.
Разговор из-за этого не завязывался, и Виктор принялся рассказывать анекдоты. Борис Петрович смотрел на море, иногда посмеиваясь.
– Может быть, закончим с водными процедурами и поедем? – спросил он Смирнова, когда запас анекдотов истощился.
Уже темнело, и тот согласился. Ехали, конечно, на серебристом "BMW". Коттедж – красивое двухэтажное сооружение с готическими окнами, игрушечными башенками и балкончиками – располагался на целинной окраине города. Показав гостю комнату, Виктор ушел укладывать Серафиму, едва державшуюся на ногах.
Смирнов остался один. Вымылся в ванной. Посмотрел в окно.
Толстый мыс, Тонкий мыс.
Море степенно пьет из заливного блюдца.
Ему стало скучно. Жизнь не берегу была интереснее. Прошлой ночью с высоких геленджикских скал упал камень. И попал в яблочко, то есть в кастрюльку с остатками ужина, стоявшую в изголовье его берлоги. Пришлось трижды вспотеть, прежде чем пришелец был извлечен. Так что завтракал он из покореженной кастрюльки (недаром в пути она пыталась сговориться с аптечкой). А тут пушистые ковры, царская кровать и мягкая постель с запахом лаванды. И, как пить дать, утром будет кофе в постель.
В дверь постучали.
Он открыл.
Вошел Виктор с бутылкой коньяка и большой коробкой зефира в шоколаде. Постоял, узнавая побрившегося, расчесавшегося и переодевшегося Смирнова. Поставил бутылку в бар, и проговорил, неопределенно улыбаясь:
– Пошлите ужинать, Евгений Евгеньевич, хозяин зовет. Бабы, слава богу, спят.
Подмышкой у Виктора бугрилась пистолетная ручка.
– Спасибо, не хочу.
Смирнов неожиданно понял, что согласился переночевать у береговых знакомых в расчете на то, что ночью в его спальню забредет Серафима. Нет, Валентина. А они напились в дрезину и спят без задних ног.
– А что так? Там трюфели, заяц фаршированный, шампанское, устрицы с кулак, Борис Петрович специально для вас в ресторане заказал.
– Да не хочу я, спасибо.
– Шеф хотел с вами по душам поговорить. Он любит с такими, как вы разговаривать. От них, говорит, свежий ветер в голове.
– С какими это такими как я? – обиделся Смирнов.
– С умными, с умными.
– А кто он такой, этот Борис Петрович?
– Государственный человек, в МГИМО учился, связи кругом и с теми и с этими.
– Понятно. Крутой, значит, но Бетховена с Моцартом любит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32