А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Боттандо позвонил Томмазо и с чувством истинного наслаждения принес свои извинения, сославшись на занятость.
Директор не выразил особой радости. Он сообщил, что надеется добиться увеличения ассигнований и считает присутствие Боттандо просто необходимым — нужно произвести солидное впечатление на потенциальных спонсоров. Томмазо уступил только после того, как Боттандо объяснил, что едет в Швейцарию в надежде вернуть бесценные итальянские иконы. Если в результате этой поездки Боттандо сможет вернуть хотя бы часть итальянского наследия, высокопарно заявил Томмазо, то, безусловно, должен ехать. Пусть он не беспокоится, они прекрасно обойдутся без него, на все вопросы ответит Спелло.
Итак, генерал отбыл в Швейцарию. Здесь он сразу начал сомневаться, так ли уж плоха музейная братия в сравнении со швейцарской полицией. Попытка завязать беседу в огромном черном «мерседесе», катившем по автобану, была встречена угрюмым молчанием. Мрачное настроение Боттандо рассеялось, лишь когда он увидел своего старого французского коллегу в фойе банка.
Жана Женэ любили все. Протестант из Эльзаса, он возглавил свое управление задолго до того, как итальянские бюрократы начали подумывать о создании подобного управления и о переводе в Рим Боттандо. На первых порах Женэ оказал неоценимую помощь своим итальянским коллегам. Презрев различные ограничения, он передал им горы накопленной информации, посвятил Боттандо в тонкости работы грабителей и скупщиков краденого и регулярно делился с ним последними сплетнями из мира искусства. Сколько раз Боттандо благодарил его за вовремя подсказанный совет! Естественно, он старался отплатить ему той же монетой. Любой запрос от Женэ рассматривался как дело первоочередной важности; постоянный обмен информацией приносил пользу обеим сторонам.
Кроме всего прочего, Боттандо просто любил француза за его оптимизм и чувство юмора, и Париж был одним из тех немногих мест, куда он всегда ездил с удовольствием. Нежелание говорить на любом языке, кроме французского, было, пожалуй, единственным недостатком Женэ, поскольку ограничивало общение. Тем более что Боттандо был не силен во французском; правда, после хорошей еды и изрядной порции коньяка он начинал изъясняться на галльском наречии значительно свободнее.
Он пошел навстречу другу, раскинув объятия, но, отчетливо ощутив на себе хмурый взгляд швейцарского полицейского, споткнулся и ограничился крепким пожатием руки и сияющей улыбкой.
— Рад видеть тебя, друг мой, — сказал Женэ. — Как тебе наша следственная работа, а?! Ты хотя бы оценил, что мне удалось заставить этих непрошибаемых типов, — он помахал рукой безмолвному швейцарцу, — пустить нас в святая святых?! Не так плохо для старика француза.
Они поднялись по лестнице и шли сквозь бесконечный строй сверкающих сталью турникетов. Боттандо поздравил коллегу с удачей.
— Удача, ха! Отличная полицейская работа — вот что это такое. Поиски, встречи, виртуозно проведенные допросы… Ну, наверное, был элемент везения, но совсем пустяковый.
Боттандо признался, что не рассчитывает обнаружить в сейфе что-либо интересное.
— Наши иконы пропали девять лет назад. Даже если он украл их, вряд ли у него могла остаться хоть одна, даже как сувенир.
— Я тоже не жду сокровищ. Но кто знает? Жаль, что он скончался так скоропостижно. Беседа с ним могла получиться очень интересной.
С удовольствием разыгрывая роль галльского рубахи-парня — роль, давно усвоенную им при встречах с иностранцами, Женэ театрально потирал руки, наблюдая, как вооруженный до зубов охранник достал ключ и вставил его в замок большого сейфа, каких было в зале около ста. Боттандо с усмешкой отметил, что владельцы сейфов наверняка пребывают в приятном заблуждении, что дубликатов ключей от их сейфов не существует и их содержимое недоступно как для воров, так и для официального досмотра, что иногда даже хуже. Еще один пример швейцарского лицемерия, подумал он.
Охранник заметил, что Морнэ арендовал один из самых дорогих сейфов, стоимость его аренды составляла десять тысяч швейцарских франков в год. Уже одно это означало, что там должно было находиться нечто очень интересное.
Он ошибся. Там не оказалось ни украденных икон, ни записной книжки с адресами коллекционеров, ни банковских счетов — словом, ничего такого, что могло бы продвинуть полицейское расследование. Там были деньги: полмиллиона швейцарских франков, пятьдесят тысяч долларов в мелких купюрах, такое же количество в немецких марках и английских фунтах и около четырехсот тысяч долларов в иной свободно конвертируемой валюте. Кроме того, там находилась перевязанная красной лентой стопка рисунков и тетрадей — изрядно захватанных и забрызганных краской. Пока мужчины пересчитывали деньги и переписывали номера купюр, Флавия, о ком, похоже, забыли и которая за все утро едва ли промолвила два слова, села в уголке и начала просматривать наброски.
Некоторые оказались очень старыми — на них были изображены руки и ноги, различные типы лиц и костюмов — типичные ученические работы студента традиционной художественной школы. Флавия вспомнила, что когда-то Морнэ учился в Парижской академии изящных искусств и считался многообещающим художником, но затем почему-то сменил род деятельности и вместо создания картин занялся их продажей. Он также учился в Лионе до того, как переключился на коммерцию. Разглядывая рисунки, Флавия догадалась, почему Морнэ отказался от творчества. Он был великолепным рисовальщиком, но все его работы выглядели вторичными и слишком уж старомодными. Вспомнив лекции в университете, Флавия заметила в некоторых работах подражание Рембрандту, потом узнала ноги от Пармиджианино и бесконечные вариации на тему Сикстинской капеллы.
Рисунки перемежались пространными записями скучнейших лекций по истории искусства. Позже, после беспорядков 1968 года, методика обучения в академии изменилась революционным образом; конечно, нельзя сказать, чтобы художники от этого стали лучше, но по крайней мере процесс обучения стал не таким однообразным. Записи содержали рецепты красок, цитаты трудов различных художников, выдержки из учебников по технике живописи. Флавия с трудом разбирала корявый, торопливый почерк Морнэ. Некоторые тетради были в лучшем состоянии, самые новые на вид лежали на верху стопки.
Проглядывая рисунки, Флавия обратила внимание, что авторство трудно определить лишь поначалу. Просматривая первую тетрадь, она с большим трудом смогла отличить Рубенса от Корреджио, но уже через несколько минут дело пошло быстрее.
Флавия оторвалась от созерцания набросков и, убедившись, что мужчины по-прежнему увлечены разговором и не обращают на нее никакого внимания, незаметно уронила три верхние тетрадки в свою большую черную кожаную сумку, стоявшую рядом на полу. Эта сумка служила вечным предметом подтруниваний коллег Флавии, которые считали ее слишком большой и неженственной. Остальные тетради девушка снова аккуратно перевязала красной лентой и положила на стол рядом с пачками денег.
Через сорок пять минут франко-итальянская команда полицейских сидела в ресторане и обсуждала заказ. Перерыв на ленч являлся идеей Флавии и был горячо поддержан мужчинами. Вначале состоялось недолгое расшаркивание по поводу того, куда пойти. Женэ предложил итальянскую тратторию, Боттандо настаивал на французской кухне. Будучи искренне убежденным в превосходстве последней, Женэ не стал слишком сильно упираться и позволил себя уговорить. В качестве извинения за свой шовинизм он заказал бутылку «Монтепульчано», зная, что это одно из немногих итальянских вин, которые не стыдно поставить на стол.
Сделав глоток и одобрительно покачав головой, Женэ спросил:
— Ну, друзья мои, чем могу служить?
Боттандо казался удивленным.
— А почему ты решил, будто нам от тебя что-то нужно?
— Уверен, это действительно так. Я очень наблюдателен и умею делать выводы. Например, я знаю тебя как чрезвычайно воспитанного человека. И вдруг вижу, как ты весьма бесцеремонно даешь понять этим швейцарцам, что не желаешь обедать в их компании. Я польщен твоим выбором и знаю твое отношение к швейцарцам. Но ты мог договориться со мной раньше и не выражать свое отношение в такой невежливой форме. Из чего я сделал вывод, что тебя внезапно осенила какая-то мысль и ты хочешь поделиться ею со мной. А перед этим я видел, как твоя помощница что-то шепнула тебе на ухо… Итак…
— Все неправильно. Я просто хотел получить удовольствие от еды, а в их присутствии это невозможно. Хотя, признаюсь, мне интересно услышать, что ты знаешь о Морнэ. Похоже, он был неординарной личностью.
— В самом деле. Между прочим, рекомендую попробовать форель. В соус для форели они кладут не так много муки, как к другим блюдам. Или закажите телятину. Так приятно снова встретиться с тобой. Но давай играть по-честному. Я расскажу тебе все, что знаю о господине Морнэ, а ты позабавишь меня каким-нибудь римским скандалом. Мы так давно не виделись, наверняка за это время многое произошло.
Женэ отломил кусочек хлеба, нацепил его на вилку и собрал им оставшийся соус в тарелке. Боттандо, наблюдая за его действиями, раздумывал, стоит ли говорить ему о Рафаэле. Это был единственный анекдот последнего розлива, и Женэ сумел бы по достоинству его оценить. Но Боттандо сомневался, сумеет ли француз сохранить информацию в тайне.
— Ну, — продолжил Женэ, вытирая подбородок салфеткой, — как ты, наверное, уже понял, Морнэ имел слишком много денег для простого торговца картинами. Он вел экстравагантный образ жизни, владел особняком в Провансе, просторными апартаментами в Париже и галереей, которая приносила некоторый доход, но, безусловно, не могла окупить всех его расходов. Тем не менее ни закладных, ни долгов за ним не числится. Ни в одной из его резиденций мы не нашли никаких компрометирующих бумаг. Очень аккуратный человек.
Тогда где Морнэ брал деньги? Заработать их легально он не мог, как не мог получить такие суммы от подделки и продажи икон. По нашим данным, он украл двадцать пять икон. Даже если их было вдвое больше, получается примерно шесть-семь миллионов франков за десять лет. А тратил он намного больше. Встает вопрос: чем еще он занимался?
Потом Морнэ исчезает. Человек, не пропускавший ни одной художественной выставки, ни одного нового балета за последние пятнадцать лет, постоянный участник богемной тусовки, исчезает на целый год. Так скажи мне: где он был все это время?
Женэ закончил небольшую речь и улыбнулся, словно ожидая аплодисментов своей блестящей логике.
— Я надеялся услышать это от тебя. Так чем же Морнэ занимался? — спросил Боттандо.
Женэ пожал плечами:
— Чтобы делать далеко идущие выводы, нужно располагать большей информацией. А теперь твоя очередь. Как там дела в Риме?
Прежде чем Боттандо успел ответить, Флавия до того момента рассеянно смотревшая в окно, произнесла свои первые слова за весь день. Она не любила, когда на нее смотрели, как на пустое место, хотя время от времени ей приходилось мириться с ролью симпатичного приложения к Боттандо. Это бывало крайне редко, и, кроме того, он был стариком и южанином, поэтому Флавия не ждала от него совершенства, но в настоящую минуту почувствовала, что пора напомнить о своем присутствии.
— Может быть, мы проверим способность комиссара к дедукции несколько позже? — произнесла она, сладко улыбнувшись французу.
Флавия всегда так делала, когда чувствовала, что готова сорваться на грубость. Но Боттандо, уловив ее настроение, не дал ей закончить.
— Конечно, — сказал он. — А насколько хорошим художником был этот Морнэ? Я слышал, его подделки были не так уж плохи. И еще я подумал: мы могли бы связаться с известными фальсификаторами и расспросить их.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30