А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


- Да, ну и что же?
- Эту историю сэр Джон рассказал мне много месяцев назад. После крушения "Титаника" он очнулся в госпитале в Нью-Йорке. Но он не знал, что это Нью-Йорк, и ничего не помнил о "Титанике". Он не знал, где он, как попал туда и даже кто он такой! У него была сильная контузия от нескольких ударов по голове, нанесенных случайно или умышленно во время крушения судна, в результате которой возникла амнезия. Вы понимаете, что я имею в виду?
- Отлично, мисс Дейн. Продолжайте.
- Ему сказали, что по одежде и бумагам его опознали как Джона Фарнли. У его постели в госпитале стоял человек, который заявил, что он кузен его матери,- о, я, может быть, говорю сбивчиво, но вы понимаете, что я хочу сказать. Он успокоил мальчика и велел больше спать и скорее поправляться. Но вы же знаете, каковы дети в этом возрасте. Он был очень испуган и не на шутку встревожен. Ведь он ничего о себе не знал! И что хуже всего, он, как все мальчики-подростки, не осмелился кому-либо признаться в потере памяти из страха, что его, может быть, сочтут сумасшедшим. Вдруг он что-то натворил; его могут посадить в тюрьму. Так ему казалось. У него не было никаких причин считать, что он не Джон Фарнли. У него не было никаких причин думать, что ему говорят неправду. Он смутно помнил крики и суматоху, бескрайний открытый простор и холод; но это все, что он помнил. Поэтому он ни слова никому не сказал. Своему дяде, мистеру Ренику из Колорадо, он соврал, что помнит все, и тот ничего не заподозрил. Этот маленький секрет Джон хранил годами. Он перечитывал свой дневник, стараясь что-то вспомнить. Он говорил мне, что иногда часами сидел сжав голову руками и сосредоточившись. Иногда ему казалось, что он смутно вспомнил лицо или событие, но все эти картины были расплывчатыми. Потом ему опять казалось, что он все забыл. Единственное, что он вспоминал, скорее как образ, а не как событие, было что-то связанное с петлей, согнутой петлей!
Под железной крышей зрители сидели затаив дыхание. Никто не шуршал бумажками. Никто не шептался. Пейдж почувствовал, что ворот у него намок, а сердце тикает, как часы. В окна проникал дымный солнечный свет, и у Маделин задергался уголок глаза.
- Согнутая петля, мисс Дейн?
- Да. Я не знаю, что он имел в виду. Да и он тоже!
- Продолжайте, пожалуйста.
- Сначала, живя в Колорадо, он боялся, что его посадят в тюрьму, если он что-то сделает не так. Почерк у него был не очень хорошим, так как два его пальца были почти раздавлены во время кораблекрушения и он не мог правильно держать карандаш. Он боялся писать домой, поэтому никогда не писал. Он даже боялся пойти к врачу и спросить, не сошел ли он с ума, из страха, что врач на него донесет. Разумеется, со временем это понемногу проходило. Он убедил себя, что такие несчастья иногда случаются с людьми, но они продолжают жить нормально. Потом была война и все такое. Он посоветовался с психиатром, который после многочисленных психологических тестов сказал ему, что он настоящий Джон Фарнли и что беспокоиться ему не о чем. Но он за эти годы так и не избавился от ужаса, и, даже когда он думал, что обо всем забыл, это ему снилось. Потом все началось снова, когда умер брат Дадли и он стал наследником титула и состояния. Ему пришлось приехать в Англию. У него был - как бы поточнее выразиться?- академический интерес. Он думал, что он наконец-то все вспомнит. А он не вспомнил. Вы все, конечно, видели, как он обычно блуждал, словно призрак - бедный старый призрак,- по окрестностям. Вы знаете, какой он был нервный. Ему здесь нравилось. Он любил каждый акр и ярд этой земли. Заметьте, он ни на минуту не сомневался, что он Джон Фарнли. Но он должен был знать точно, что с ним произошло!
Маделин прикусила губу.
Ее ясные обычно, а теперь несколько жесткие глаза по очереди оглядывали зрителей.
- Я много говорила с ним и пыталась его успокоить. Я просила его не забивать себе голову этими мыслями; тогда, вероятно, он бы вспомнил. Я обычно устраивала так, чтобы что-то напоминало ему о прошлом, но чтобы он думал, что вспомнил это сам. Иногда это был граммофон, игравший в вечерней прохладе "Тебе, прекрасная леди"; и он вспоминал, как в детстве мы танцевали под эту музыку. Иногда это была какая-то деталь дома. В библиотеке есть один книжный шкаф, встроенный в стену между окнами, но на самом деле это не шкаф, а замаскированная дверь, выходящая в сад. Она и сейчас открывается, если знать, где находится задвижка. Я убедила его найти ее. Он говорил, что после этого много ночей подряд хорошо спал. Но он по-прежнему хотел докопаться до истины. Он говорил, что ему надо знать правду, даже если окажется, что он не Джон Фарнли, что он больше не сумасбродный мальчишка-подросток, и воспримет это спокойно, и, если он докопается до истины, это будет величайшим достижением в его жизни! Он побывал в Лондоне и встретился еще с двумя докторами - я это знаю. Некоторые из присутствующих видели, как он встревожился, когда однажды приблизился к человеку, который, как утверждали, обладал даром предвидения,- ужасному маленькому человечку по имени Ариман, живущему на улице Полумесяца. Джон пригласил всех нас пойти туда под предлогом, что нам предскажут судьбу, и делал вид, что смеется над этим. Но он рассказал этому ясновидящему о себе все, однако не нашел покоя и после этого. Он обычно говорил: "А я отличный помещик!" - и, знаете, так оно и было! Он часто ходил в церковь - очень любил гимны, особенно "Храни мне верность". В моменты эмоционального напряжения он обычно смотрел на церковные стены и говорил, что если бы ему когда-нибудь удалось...
Маделин замолчала.
Она почти задыхалась от волнения. Глаза ее скользили по передним рядам, а пальцы крепко сжимали подлокотники кресла. В ней, казалось, вдруг взыграли страсть и мистицизм - глубокие, как омут, и сильные, как корни дерева; и все же она была женщиной, которая изо всех сил защищала своего друга в этом жарком и душном сарае.
- Простите,- выпалила она.- Вероятно, об этом лучше не говорить; во всяком случае, это вас не касается. Простите, если я заняла ваше время рассказом, не имеющим отношения...
- Я требую тишины!- крикнул следователь, когда в зале зашумели.- Я не уверен, что вы впустую отняли у нас время, что это не имеет отношения к делу. Вы можете еще что-нибудь сказать суду?
- Да,- кивнула Маделин, повернулась и посмотрела в зал.- Еще одно.
- Что же?
- Услышав о претенденте на титул и состояние и его адвокате, я поняла, о чем должен был подумать Джон. Теперь вам известно, что все это время было у него на уме. Вы можете проследить каждый его шаг, каждую мысль и каждое сказанное им слово. Теперь вы понимаете, почему он заулыбался и почему испытал такое облегчение, когда услышал историю истца о моряцком молотке и ударе по голове во время крушения "Титаника". Ведь это именно он перенес контузию и потерял память на долгие двадцать пять лет! Погодите, пожалуйста! Я не говорю, что история истца не правдива. Я не знаю и решать не могу. Но сэр Джон, которого вы называете покойным - как будто он никогда не был живым,- должно быть, почувствовал немалое облегчение, услышав нечто такое, что, конечно, не могло быть правдой. Он понял, что его мечта наконец осуществилась и он близок к разрешению мучительной загадки. Теперь вы понимаете, почему он так приветствовал снятие отпечатков пальцев. Вы знаете, почему он хотел этого больше всех. Вы знаете, почему он едва мог дождаться этого и почему так нервничал, ожидая результата.- Маделин схватилась за подлокотники кресла.- Пожалуйста, простите! Вероятно, я выражаюсь довольно сумбурно, но надеюсь, вы меня поймете! Ему была нужна истина, а какова она не важно. Если он Джон Фарнли, он был бы счастлив до конца дней, если нет он был бы счастлив узнать это!
Для него это было нечто вроде выигрыша в тотализатор на футболе. Вы ставите за команду шесть пенсов и надеетесь выиграть тысячи фунтов. Вы почти уверены в своей победе. Но вы не можете быть уверенным до конца, пока не получите телеграмму. Если ее нет, вы думаете: "Что ж, будь что будет!" Вот так и Джон Фарнли. Он поставил на карту все! Акры и акры земли, которую он любил, уважение близких, почет и здоровый сон по ночам, конец мучений и начало жизни! Наконец он поверил в свою победу! А вы пытаетесь доказать, что он покончил с собой! Не верьте этому! Все не так просто. Вы можете представить, что он намеренно перерезал себе горло за полчаса до оглашения результатов?
Она закрыла глаза рукой.
В зале поднялся настоящий гвалт, но следователю удалось справиться с ним. Мистер Гарольд Уэлкин поднялся. Пейдж заметил, что его лоснящиеся щеки слегка побледнели и говорит он словно на бегу:
- Господин следователь! Все, что только что было сказано в защиту покойного, конечно, интересно.- Он язвительно ухмыльнулся.- Я не буду настолько дерзким, чтобы напоминать вам о ваших обязанностях! Я не буду настолько дерзким, чтобы заметить, что за последние десять минут не было задано ни одного вопроса! Но если эта леди закончила свое замечательное выступление, из которого, если оно правдиво, следует, что покойный был еще большим обманщиком, чем мы думали, я, как адвокат настоящего сэра Джона Фарнли, прошу разрешения на перекрестный допрос!
- Мистер Уэлкин!- ответил следователь, покрутив головой.- Вы будете задавать вопросы, когда я вам разрешу, а до тех пор вы будете молчать! Итак, мисс Дейн...
- Пожалуйста, разрешите ему задавать вопросы,- попросила Маделин.- Я помню, что видела его в доме этого ужасного маленького египтянина, предсказателя Аримана, на улице Полумесяца.
Мистер Уэлкин вынул носовой платок и вытер лоб.
И все вопросы были заданы. И следователь подвел итоги. И инспектор Эллиот вышел в другую комнату и втайне от всех сплясал сарабанду. И суд присяжных, готовясь передать дело в суд, вынес вердикт: "убийство неизвестным или неизвестными".
Глава 16
Эндрю Макэндрю Эллиот поднял бокал очень приличного рейнвейна и рассмотрел его на свет.
- Мисс Дейн,- объявил он,- вы прирожденный политик! Нет, я бы сказал дипломат; это звучит лучше - не знаю почему. А это сравнение с футбольным тотализатором поистине гениально. Суду присяжных теперь все ясно как божий день. Как вы пришли к этой мысли?
При долгом теплом свете вечерней зари Эллиот, доктор Фелл и Пейдж обедали у Маделин в неудачно названном, но уютном "Монплезире". Столик стоял у французских окон столовой, выходящих в лавровую рощу. Сразу за рощей начинался фруктовый сад. Через него шла тропинка к старому дому полковника Мардейла. Обогнув его, она тянулась вдоль ручья и поднималась по холму, заросшему густым лесом Ханджинг-Чарт, склон которого ярким пятном выделялся на фоне вечернего неба слева от фруктового сада. Если идти по этой тропинке, подняться на вершину и снова спуститься, можно попасть к границе задних садов "Фарнли-Клоуз".
Маделин жила одна. Каждый день к ней приходила женщина готовить еду и делать уборку. Это был аккуратный маленький домик, в котором хранились военные печатные издания, доставшиеся в наследство от отца, духовые инструменты и суетливые часы. Он стоял довольно обособленно: ближайший дом принадлежал несчастной Виктории Дейли; но Маделин никогда не тяготилась изоляцией.
Теперь она сидела в сумерках, во главе полированного стола у открытых окон, освещенная светом свечей в серебряных подсвечниках. Она была вся в белом. За ее спиной располагалась огромная низкая дубовая полка с оловянной посудой и старинными, но работающими часами. Когда обед закончился, доктор Фелл закурил гигантскую сигару; Пейдж зажег сигарету для Маделин. Услышав вопрос Эллиота, Маделин засмеялась при вспышке спички.
- О футбольном тотализаторе?- переспросила она, немного покраснев.- Я вообще-то до этого не додумалась бы. Это все Нат Барроуз. Он все это написал и заставил меня выучить наизусть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35