А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

В этом я ручаюсь тебе своим словом. Утер.
Король сделал жест, словно бы отмахиваясь от моего якобы излишнего ручательства. Но видно было, что на душе у него полегчало, стало одной заботой меньше, хотя среди важных государственных дел она и представлялась ему незначительной и к тому же, пока ребенок был только бременем в утробе женщины, не вполне реальной.
– Я должен знать, где ты его поместишь.
– У моей старой няньки, которая вырастила в Маридунуме меня и остальных королевских детей, как принцев, так и бастардов. Ее имя – Моравик, она бретонка. Вортигерн ее прогнал, и она вернулась на родину. Там вышла замуж. Пока младенца не отлучат от груди, лучшего укрытия для него нельзя придумать. Дом это простой, там его искать никто не станет. Он будет под охраной, но безвестность, надежней любых стражей.
– А как же Хоэль?
– Ему придется открыться. Предоставь это мне.
В лагере заиграла труба. Солнце, подымаясь, разогрело бок шатра. Король встрепенулся и расправил плечи, будто снял доспехи.
– Что мы скажем людям, когда обнаружится, что младенца на королевском корабле нет?
– Скажете, что, опасаясь встречи с саксами в Узком море, младенца отправили в Бретань не на королевском корабле, а тайно, с Мерлином.
– А когда станет известно, что и при дворе Хоэля его нет?
– Гандар и Марсия поклянутся, что передали младенца мне, живого и невредимого. Какие пойдут толки, не берусь угадать, но никто не усомнится, что он будет в безопасности под моим покровительством. Ты знаешь, как люди понимают мое покровительство. Будут, наверно, говорить о колдовстве и заклятье и что мальчик объявится вновь, когда я сниму с него чары.
Утер деловито возразил:
– А вернее – что корабль затонул и мальчик погиб.
– Я это опровергну.
– Значит, ты не останешься с младенцем?
– Пока нет. Этого нельзя. Меня все знают.
– Кто же тогда с ним будет? Ты сказал, что он будет под охраной.
Я в первый раз на минуту замялся. Но тут же поднял на него глаза и ответил:
– Ральф.
На лице его выразилось недоумение, потом гнев, потом мысль его заработала, преодолевая преграду гнева.
– Да, – проговорил он. – В этом я тоже был не прав. Он человек верный.
– Как никто другой.
– Ну хорошо. Я согласен. Сделай все, что сочтешь нужным. Это дело я целиком поручаю тебе. Ты лучше всех в Британии сумеешь сберечь этого ребенка. – Он тяжело уронил ладони на подлокотники кресла. – Стало быть, решено. Перед тем, как сняться с лагеря, я еще отправлю королеве письмо, которым сообщу ей свою королевскую волю.
Я счел уместным спросить:
– А она согласится? Для женщины это нелегко, даже и для королевы.
– Она знает о моем решении и сделает, как я скажу. Но в одном она поступит по-своему: она захочет, чтобы младенец был окрещен.
Я покосился на алтарь Митры в глубине шатра.
– А ты не хочешь?
Он передернул плечами.
– Какая разница. Все равно на престоле ему не сидеть. А если уж сядет, то будет служить тем богам, каким молится его народ. – Он поглядел мне прямо в глаза и заключил: – Как мой брат.
Это был прямой вызов, но я от него уклонился и только спросил:
– А имя?
– Артур.
Имя было мне незнакомо, но прозвучало как эхо чего-то слышанного давным-давно. Не было ли в роду Игрейны римлян? Ну да, конечно. Артории – так, кажется, звались ее римские предки. Однако имя Артур я слышал где-то еще...
– Я позабочусь об этом, – сказал я. – А теперь, с твоего позволения, я тоже напишу письмо королеве. Ей будет легче в родах, если она получит заверение в моей преданности.
Он кивнул, затем встал и протянул руку за шлемом. На устах его появилась улыбка – слабый призрак злорадных усмешек, которыми он донимал меня в детстве.
– Не странно ли это, о Мерлин-бастард, что жизнь моего не в добрый час зачатого сына я доверяю единственному в королевстве человеку, у которого права на престол больше, чем у него? Тебе это не льстит?
– Нисколько. Ты был бы последним глупцом, если бы по сию пору не убедился, что я не стремлюсь к обладанию короной.
– Вот и моего бастарда обучи тому же, ладно? – Он кликнул через плечо слугу, потом опять обернулся ко мне. – Только смотри, черной магии своей его не учи.
– Раз он твой сын, магия не по его части, – сухо ответил я. – Я не буду учить его ничему сверх того, что ему необходимо и должно знать. Положись на мое слово.
И на том мы простились. Мы с Утером не слишком-то были расположены друг к другу, и тут уж ничего не поделаешь. Но нас связывало взаимное уважение, коренящееся в общности крови и в том, что мы оба, каждый по-своему, любили Амброзия и, каждый по-своему, служили ему. Мне бы надо было знать, что мы с ним, как две половинки одной шашки, можем, двигаться только вместе, хотим мы того или нет. Боги склонились над доской и ведут игру, а люди движутся под их пальцами, любят или убивают.
Мне бы надо было знать это раньше. Но я так привык улавливать голос богов в пламени и в звездах, что совсем разучился узнавать его в человеческом разговоре.
Ральф, один в шатре, под стражей, дожидался моего возвращения. Узнав, чем кончился мой разговор с Утером, он долго молчал, потом проговорил:
– Значит, так оно все и будет, как ты предсказал. Ты это знал заранее? Мне-то показалось, когда они везли нас сюда ночью, что ты боишься.
– Я и боялся. Но не того, что ты думаешь.
Я ожидал от него вопроса, но, как ни странно, он меня понял. Щеки его залила краска, он наклонил голову.
– Господин мой, я должен признаться... – Голос его звучал сдавленно. – Я очень ошибался в тебе. Вначале я думал... ведь ты не воин, и я считал тебя...
– Трусом? Знаю.
Он резко поднял голову.
– Ты знал? И мирился?
Это было в его глазах едва ли не предосудительнее, чем трусость.
Я улыбнулся.
– Я привык к этому еще мальчиком, когда рос среди будущих воинов. К тому же я и сам никогда не был уверен в собственной храбрости.
Он захлопал глазами, потом выпалил:
– Но ты ведь не боишься совершенно ничего! Что только не происходило во время нашего путешествия, а на тебя поглядеть, так мы просто совершаем приятную утреннюю прогулку, а не едем по дорогам, где за каждым поворотом разбойники и дикие звери. Или когда нас захватили солдаты короля – он, конечно, твой родной дядя, но это вовсе не значит, что тебе от него ничего не грозило. Всем известно, как страшна немилость короля. Но ты оставался холоден и спокоен, словно только тоги от него и ждал, что он будет послушно выполнять твою волю, как все. Это ты-то не уверен в собственной храбрости? Да ты не боишься ничего земного!
– Об этом я и говорю. Так ли уж много храбрости нужно, чтобы встретить лицом к лицу врагов-людей – «земных», как ты их называешь, – если заведомо известно, что останешься жив? Но провидение, Ральф, несет с собой свои страхи. Смерть, может быть, и не за углом, но когда знаешь, как и когда она придет... Не очень-то это приятно.
– И ты что же, знаешь?
– Знаю. По крайней мере то, что мне видится, наверно, и есть моя смерть. Темнота, закрытая гробница...
Он содрогнулся.
– Да, понимаю. По мне, много лучше сражаться при свете дня, даже если, может быть, завтра умрешь. Может быть, завтра, но по крайней мере не сейчас. Ты поедешь в замшевых сапогах, господин, или переобуешься?
– Переобуюсь, пожалуй. – Я сел на скамью и протянул ему ногу. Он опустился на колени и взялся за мой замшевый сапог.
– Ральф, я должен сообщить тебе еще кое-что. Я сказал королю, что ты находишься при мне и отправишься в Бретань охранять младенца.
Он взглянул на меня снизу вверх, пораженный.
– Ты сказал ему это? Что же он ответил?
– Что ты человек верный. Что он согласен и одобряет.
Ральф сел на пятки, держа в обеих руках мой сапог и хлопая глазами.
– У него было время поразмыслить, Ральф, – как должны всегда размышлять короли. И было время успокоить свою совесть – как умеют короли. Теперь для него все это – дело прошлое, а герцог Горлойс – мятежник. Если хочешь вернуться на службу к королю, он примет тебя милостиво и включит в число своих воинов.
Ральф, не отвечая, склонился над моими ногами, затягивая пряжки. Потом вскочил, откинул полог шатра и крикнул, чтобы нам привели лошадей.
– Да поскорее! Мы с моим господином едем на переправу!
– Вот видишь, – сказал ему я. – На этот раз ты сам принял решение, по своей доброй воле. И, однако же, кто знает, не предусмотрено ли оно высшим изволением, как и «случайная» смерть Будека? – Я встал, потянулся и со смехом заключил: – Клянусь всеми живыми богами, я рад, что дело наконец пришло в движение. И всего более я рад сейчас одному обстоятельству.
– Какому же? Что так легко получил младенца?
– Да, конечно, этому тоже. Но я-то имел в виду, что наконец могу теперь сбрить эту проклятую бороду.
10
Ко времени нашего с Ральфом прибытия в Маридунум планы мои, насколько возможно, были составлены. Первым же судном я отослал Ральфа в Бретань с письмами к Хоэлю, в которых содержались мои соболезнования, а также необходимые дополнения к письму короля. Одно письмо, которое Ральф вез открыто, лишь повторяло королевскую просьбу к Хоэлю приютить на первые годы его младенца-сына; во втором, предназначенном для передачи тайно, говорилось, чтобы он не беспокоился – забота о ребенке на него возложена не будет – и чтобы в официально назначенный срок с королевским судном он нас не ждал. Я просил его оказать содействие Ральфу в подготовке нашего тайного переезда, который, по моим расчетам, должен был прийтись на рождество. Хоэль – лежебока и сибарит, не питающий при этом особо нежных чувств к своему кузену Утеру, – будет, я знал, счастлив таким послаблением и на радостях поможет нам с Ральфом всем, чем только возможно.
Расставшись с Ральфом, я отправился на север. Я понимал, что долго держать младенца в Бретани не придется; его можно спрятать у Моравик на время, чтобы о нем немного позабыли, но длительное пребывание там сопряжено с опасностью. Враги Утера, как я объяснил королеве, прежде всего бросятся искать ребенка в Бретани. Узнав, что при дворе Хоэля, как было объявлено, его на самом деле нет и никогда не было, они, может быть, даже решат, что все разговоры о Бретани не более как ложный след. А я уж позабочусь, чтобы никакой след не навел их на убогое жилище Моравик. Но все это годилось, только пока дитя находится в колыбели; когда оно вырастет и начнет показываться на людях, могут пойти слухи, разговоры. Я знал, как это бывает: в простой семье растет мальчик, а окружен такой заботой и постоянным надзором; люди начнут задумываться, спрашивать и легко догадаются о правде.
Мало этого, когда мальчика отлучат от мамок и нянек, нужно будет дать ему воспитание, подобающее если и не принцу, то знатному отроку и будущему воину. Брин Мирддин для него неподходящее обиталище, это очевидно, он должен расти в довольстве и безопасности, в доме лорда. Так рассуждая, я в конце концов пришел к мысли о старом друге моего отца, человеке, которого я хорошо знал. Имя его было Эктор, титул – граф Галавский. Это был один из вассалов Коэля, короля Регедского, главного северного союзника Утера.
Регед – обширное королевство, протянувшееся от горной хребтовины Британии до западных берегов и от вала Адриана на севере вплоть до равнины Дэва. Галава – владение, которое Эктор держал от Коэля, – находится примерно в тридцати милях от побережья, в северо-западном углу королевства. Местность здесь дикая, гористая: обрывы и склоны, потоки, лесные чащи; она издавна называлась в народе Дикий лес. Замок Эктора стоит на равнине над узким концом одного из тех длинных озер, которыми изобилуют междугорья. В давние времена там располагался римский форт – одна из нескольких крепостей на военной дороге, соединявшей порт Гланнавента на морском берегу с главным трактом Лугуваллиум – Йорк. Между Галавой и Гланнавентой – крутые склоны и узкие, легко обороняемые горные проходы, а на востоке лежат мирные владения Регеда.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71