А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Наступила тишина. Изумленный ею, Макаронов подошел поближе узнать, в чем дело, да так и замер на месте с разинутым ртом. Кики Морова сидела, немного откинув назад голову и широко раскрыв глаза, ее нижняя губа приоткрылась, обнажив ровные белые зубы. Она смотрела, казалось, в глаза зевакам, каждому в отдельности и никому в частности, по существу не видя никого.
Ждали, что произойдет нечто необыкновенное, но ничего особенного не произошло. Разве что по лицу Кики Моровой заструился пот да прошла легкой волной судорога.
- Вот и все, - сказала она вставая.
- Правда? - вспыхнул и засуетился писатель. - Нет, действительно? Вы это серьезно? Но как же...
- Если вы поторопитесь к тюрьме, вы еще успеете встретить возле ее ворот вашего мальчика, - перебила волшебница с холодной усмешкой.
Пьяный Пушкин выступил вперед и, в порыве поэтического воображения разметав полы черного плаща, принялся неистово бить в ладоши. Сначала неуверенно, а затем распаляясь, его поддержали остальные. Макаронов оттеснил Пушкина и стал работать ладонями на износ. Горький плохо понимал происходящее и шумел просто потому, что шумели все вокруг. Он выпячивал узкую цыплячью грудь, воздевал руки к потолку и, закатывая глаза, сладострастно блеял "браво", а Фаталист взобрался на стол и, по-прежнему воображая себя отлитым в бронзе, утвердился в глубокомысленной позе. Единственный настоящий в этом вихре лицедеев писатель, Питирим Николаевич, засуетился пуще прежнего:
- Бегу, бегу! Я вам верю, прелестница! Вы освободили его! Дайте водки! - хрипло крикнул он. - Это такой момент в моей несчастной жизни... радость-то какая!
Кто-то подал ему полный до краев стакан, и Питирим Николаевич с жадной торопливостью его осушил.
- Я совсем спился, я конченый человек! Но мальчик свободен... я верю, мальчик на свободе, и это главное...
Наконец он подался к выходу. Из всех, кто гадал, действительно ли Кики Морова совершила чудо или только избавилась от назойливого писателя, сыграв с ним злую шутку, один лишь Антон Петрович присматривался к ней без задней мысли, каких бы чудес попросить и для себя. И он осознал, что Кики Морова после того, что она проделала, сидя на стуле с отвисшей нижней губой, сильно изменилась, как бы осунулась, отчасти даже подурнела, истончилась. Выходит, ей стоило огромных усилий... но что именно? Стало быть, она действительно совершила чудо! У Антона Петровича голова пошла кругом. У него и раньше была возможность убедиться в сверхъестественных способностях девушки, он видел ее в деле, но никогда не видел он, чтобы она, во-первых, употребляла эти способности во имя благой цели, а во-вторых, чтобы это настолько лишало ее сил. Было отчего закружиться голове. Антон Петрович медленно, превозмогая слабость в коленках, встал, приблизился к секретарше и тихо произнес:
- Я восхищаюсь вами...
Она посмотрела на него с улыбкой.
- А, это ты... И что же, ты все еще любишь меня?
- Он начинает любить! - вмешался иронический Петя Чур. - Начинает понимать и ценить тебя, милая!
Зеваки, подуставшие было, вновь оживили свои силы и захлопали с удвоенной энергией.
- Кики Морова! Я люблю вас с каждой минутой все больше и больше, твердо дал отчет в своих чувствах Голубой Карлик. - Я люблю вас больше собственной жизни, больше всего, что мне дорого, что я только могу представить и вообразить... больше матери...
- Что говорит этот человек! - с тоской воскликнул Красный Гигант.
Его приятель как бы огрызнулся:
- Я и сам не понимаю, что говорю, откуда это все... Я не знаю! Но я люблю, и это правда!
- И ты хочешь быть со мной? - лукаво прищурилась девица.
Антон Петрович готов был рухнуть перед ней на колени, сейчас, при всех, на глазах у сотен, у тысяч свидетелей. Нежная, горячая слабость плескалась в нем.
- Еще бы... я могу надеяться?.. быть с тобой... когда? смею ли я в самом деле надеяться?..
И как Голубой Карлик уже почти не сознавал, что с ним и что такое он говорит, так и Красный Гигант, глядя на его муки и необычайные, едва ли не завидные подвиги любви, если что и сознавал, так прежде всего то, что почва уходит из-под его ног. Надо же было этому человеку пройти долгий путь дивных приключений и невероятных страданий, из подающего надежды политика превратиться в без пяти минут знаменитость арены, чтобы в конце концов заплясать на цыпочках перед сомнительной особой, к тому же повинной во многих его несчастьях! Леонид Егорович не понимал этого, сомнения раздирали его, ему казалось, что он видит сон. Антона Петровича не иначе как опоили приворотным зельем! В его-то положении, в его годы, ему, семейному человеку, которому только и осталось думать, как бы вырваться из унизительного состояния, вдруг взбрело на ум упадать вокруг девицы, словно он безусый юнец, чья голова начинена романтическими бреднями. И Леонид Егорович, тоскуя, страшась втайне, что его друг, может быть, проведал что-то и делает именно то, что следовало бы делать и ему, но что он делать никогда и ни под каким видом не сумеет, вскричал:
- Схаменись, Антон Петрович! Эта женщина опасна, она погубит тебя!
- Все, молчи, теперь помалкивай, Леонид Егорович, - ответил влюбленный, сверкнув в сторону друга сердитым взглядом. - Молчи... не понимаешь... вот и молчи! - А затем, ласково и сладко усмехнувшись Кики Моровой, дал дополнительное разъяснение: - Он не понимает, несчастный... А я свою участь решил!
Это более всего пугало Леонида Егоровича - вдруг он действительно чего-то не понимает? упускает некий шанс? Он смотрел на происходящее чуточку плача.
- А что, если он прав и я тебя в самом деле погублю? - вполголоса спросила Кики Морова приблизившегося к ней артиста. - Или ты меня совсем не боишься?
- Я с вами ничего не боюсь... мы вместе... чего же мне бояться?
- Вместе... - Девица покачала головой. - А не надо бы. Твой друг прав, я опасна. Это очень опасно, парень, ты рискуешь. Или тебе по душе риск? Может быть, хотя... В общем, ты сам должен решить. Здесь есть комната, где мы могли бы уединиться? Мне надо отдохнуть, а ты побыл бы рядом... Если, конечно, склонен рискнуть. - Заметив, что "парень" собирается заговорить, и сообразив, что ничего, кроме патетических речений, от него теперь не услышишь, она властно зажала ему рот рукой: - Давай без лишних слов. Как насчет комнаты? Это единственное, что меня сейчас интересует.
- Есть комната, в которой мы с Леонидом Егоровичем переодеваемся перед выступлением... это здесь, недалеко... Вас устроит? Ах, скажите, вам плохо? - воскликнул Антон Петрович, и тревога исказила его лицо.
- Ладно, отведи меня в эту комнату. - Но уже у служебного выхода возле эстрады Кики Морова внезапно остановилась и, положив руку на плечо своего спутника, с неожиданным волнением воскликнула: - И все же подумай, еще есть время, это впрямь опасно!
- Я готов... - ответил мужественный артист.
Они перешагнули порог.
- Что же происходит? - едва слышно пробормотал совершенно сбитый с толку Красный Гигант.
Петя Чур, присев напротив, насмешливо посмотрел на него.
- Любовь, приятель, молодость берет свое... Эй, человек! - крикнул он стоявшему поодаль Макаронову. - Вина!
- Слушаюсь! - рявкнул Макаронов и бросился исполнять распоряжение.
- Любовь? Но вы сказали - молодость... Это верно в отношении вашей... спутницы, а что касается моего друга - это он-то молод? Он ничуть не моложе меня, смею вас заверить... Значит, и я мог бы? Но для чего? И я, вы видите, не делаю этого. Более того, я не понимаю, зачем он...
- Не будьте таким скучным, серым, тоскливым, - прервал артиста Петя Чур. - Порадуйтесь за них!
- А вы радуетесь? Да, возможно... Но я не уверен, что и в самом деле есть повод для радости... Хотя, если у него что-то получится... в таком романе, в таком сложном переплетении судеб и весьма фантастическом приключении... Нет, в каком-то смысле я за него рад, но более всего я, разумеется, удивлен... ведь мы намеревались подзаняться совсем другим... Скажем, поисками третьего пути... Но это вас вряд ли интересует.
- Совершенно верно, нимало не интересует.
Леонид Егорович взял со стола ломтик хлеба и нервными пальцами скатал шарик.
- Впрочем, раз уж мы начали говорить обо мне, так давайте и продолжим... - сказал он. - У меня ведь тоже имеются претензии... ну, пожалуй, следует выразиться помягче, назвать это просьбами, а чтобы вас не утомлять, просто одной-единственной просьбой. Наверное, вы понимаете, о чем речь... то есть это нечто в том же роде, что и у Питирима Николаевича, писателя, которому ваша подруга... теперь подруга моего друга... помогла. Простите, я немного путаюсь, но я вовсе не пьян, как может показаться, это от волнения... Я волнуюсь... Вы видите мою непомерную толщину? Вряд ли ее можно найти естественной, хотя она, разумеется, в некотором роде способствует моим успехам на сцене, если начистоту, то и создала их... Но это противоестественная толщина, нездоровая... я был бы счастлив от нее избавиться! И вряд ли я открою вам большую тайну, если скажу, что повинна... ну, не повинна... да и никакой смертельной беды тут нет, так что никоим образом не повинна... тут что-то другое... в общем, эту шутку со мной сыграла ваша подруга! Веселая шутка, спору нет, хотя правда и то, что я еще не нашел времени посмеяться над ней, все дела да дела... жизнь завертела, и все именно после того, как ваша подруга проделала со мной этот фокус. То же было и с моим другом Антоном Петровичем, но... посмотрите на него, он строен и приударяет за слабым полом, как желторотый юнец! А я...
- Я устранил лишний вес, который мучил вашего друга, - важно заявил Петя Чур.
- Правда? Вы? Неужели? Это так интересно! А я ничего не знал! Но почему у него? Почему у него - да, а у меня - нет? Тут что... между вами состоялся торг?
- Не завидуйте ему.
- Почему? Как же, как не завидовать? Он обрел истинную форму, а я...
И снова чиновник не дал ему договорить.
- Он рискует жизнью, - сказал он.
- Откуда вы знаете? Ну, этого никто не может знать, и вы сказали это лишь бы сказать... Или ему что-то угрожает? Какой-то заговор вокруг него? Я хотел бы внести ясность в этот вопрос. Но я не должен забывать и о своей просьбе, которую до сих пор не высказал... Вы уже, конечно, догадались... Я прошу вас помочь мне, снять с меня этот груз, убрать эту ужасную мясистость!
Высказав главное, Леонид Егорович поднял голову и взглянул на собеседника. Страшная пропасть пролегла тут между ними, близко сидящими и обменивающимися репликами. Петя Чур смотрел на вспотевшего от собственного многословия артиста как в пустоту. Казалось, он уже не слышал обращенных к нему слов, восклицаний, мольб, во всяком случае не услышал главное. Леонид Егорович напрасно ждал ответа. Прибежал Макаронов с вином.
А что же происходило в это время с Русланом, бедным мальчиком, столь неумеренную, доходящую до болезненного заботу и тревогу о котором выказывал писатель Греховников? С ним происходили довольно странные вещи. Однако он и сам впоследствии не мог вспомнить, как очутился за воротами тюрьмы, впрочем, все те, кто его в ту тюрьму упек, потом не могли уже вспомнить и понять, что побудило их сделать это. Так что юный герой очутился в более выгодном, нравственно более высоком положении, нежели его гонители, ибо сохранил, по крайней мере, некие серьезные и глубокие впечатления от своего пребывания за решеткой, т. е. поднабрался важного житейского опыта, тогда как всякие там следователи, свидетели обвинения и сокамерники, не простившие ему безобидного свиста, отчасти как бы впали в детство, в своего рода слабоумие. Зрелые, сообразительные и деятельные во всем прочем, эти господа высокого и не очень ранга навсегда приобрели "пунктик" (можно сказать, Русланов комплекс), при вступлении которого в действие начинали ужасно путаться, стыдиться самих себя, не могли ничего объяснить, краснели и трусили, подозревая, что за этим темным местом кроется нечто позорящее их.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86