А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Но и Леонид Егорович, поджарости которого, казалось бы, некуда было расширяться, не отстал от своего вечного противника и сотрапезника. Они как разжиревшие и утратившие способность двигаться свиньи лежали на полу. Кики Морова, выйдя из-за стола, поставила ногу на живот Антона Петровича, надавила, проверяя, не осталось ли внутри свободного места, и так же она поступила с Леонидом Егоровичем. Их животы были тверды, как могильные плиты.
- Хороши, - сказала Кики Морова с усмешкой, левым глазом лукаво подмигивая затуманившемуся взором страдальцу Коршунову, а правым небрежно косясь на мутную скорбь, залившую полуприкрытые веками глаза Мягкотелова.
И свет в особняке погас. Бесшумно разбежались порождения тьмы.
Вдова Ознобкина проснулась на отвердевшей под ней, как под прессом, лежанке, смахнула задремавшего у нее на груди кота. Она оглядела темное, мрачное помещение и с трудом восстановила в памяти события, приведшие ее сюда. И не только случившееся этой ночью, но и вся прошлая жизнь показалась Катюше тягостным сном. В недоумении и отчаянии она закусила до крови губу. Затем спустила ноги на пол, мягко нашаривая тапочки, а лежанка скрипнула, и все заунывнее скрипела, пока женщина перекатывалась со спины на объемистый зад, и тотчас из темноты выбежал Руслан Полуэктов.
- Катенька, что это было? Что происходило? - горячо зашептал он, подавая ей тапочки и садясь рядом. Он даже протянул руки, собираясь, может быть, обнять Катюшу, но на такое все же не решился, и его руки бессильно повисли в воздухе, не коснувшись женщины, которую он успел полюбить.
- Не знаю... - угрюмо откликнулась вдова. - Отстань от меня! Я пойду домой... Здесь близко? Мы на Кузнечной?
- Но вы же устали, зачем вам идти сейчас, ночью?
- Кто там храпит? - спросила Ознобкина, тревожно вглядываясь в сумрак.
- Это моя мама... она спит... она объелась...
Руслан произнес эти слова с горечью, содрогаясь от вернувшейся в память картины материнского ужина. Крошечный огонек керосиновой лампы слабо выхватывал из мрака их лица, а все остальное лежало в глубокой тени. Лицо женщины, не то оловянное, не то бронзовое в этом освещении, показалось Руслану прекрасным и таинственным. Он опустился перед лежанкой на колени и, страдальчески глядя на вдову снизу вверх, прошептал:
- Катенька, я преклоняюсь перед вами... вы творите чудеса!
Ни поклонение восторженного юноши, ни слава чудотворца не нужны были вдове Ознобкиной. Она пренебрежительно оттолкнула Руслана, мешавшего ей встать, и, пока он боролся на полу с земным притяжением, не оставив еще мечты одним махом, одним решительным скачком и взлетом достичь грандиозной высоты, на которой пребывала его возлюбленная, открыла дверь и вышла в невидимый коридор. Вскоре за ее спиной засопел Руслан, и вдова поняла, что от него не отвязаться. На ощупь, поддерживая друг друга, они выбрались на улицу.
Расхрабрившийся парнишка сбивчиво, но не без напора заговорил:
- Катенька... можно я буду называть вас просто Катенькой?.. Катенька, я хочу уйти с вами. Мне больше нечего делать дома, я перерос эту жизнь. Я ваш... еще днем дурак, как все сверстники, а этой ночью уже почти взрослый, Катенька, почти зрелый. Остатку вы меня доучите, правда? Вы были так удивительны, вы совершили что-то сверхъестественное, непостижимое, я чуть не сошел с ума от ваших дел... но я должен вам сказать, я не ел той вашей рыбы! Нет! нет! Мама ела, а я даже не притронулся, и мне было страшно смотреть, как она ест. В ней было что-то такое беспринципное... А я не смог, не переступил... я не испытывал отвращения, вы не подумайте, ведь это было ваше, ваша рыба, может быть даже частица вашей плоти. Но, Катенька, если я не понял самого фокуса, как же я мог съесть его результаты?!
- Только не говори потом, что проголодался! - нетерпеливо и раздосадовано крикнула вдова Ознобкина.
- Упаси Бог, у меня ни малейших претензий...
Она не дала ему договорить.
- Ну хорошо, - устало согласилась. - Проводи меня немного. Но я скоро тебя прогоню, так и знай. И молчи, не мешай мне думать.
- А о чем вы думаете?
Катюша подняла руку и легонько ударила Руслана пальцами по губам, показывая, что он уже не исполнил ее приказание. Она до того глубоко почувствовала покорность этого мальчика, ошеломленного ее чудесами, что у нее стало горячо в животе. Его жалобная влюбленность отталкивала, внушала отвращение, но тем и неизбежнее втягивала в какую-то тайную игру.
Наказанный Руслан с удовольствием принял бы и куда большее наказание от вдовы, но чувствовал, что если попытается спровоцировать ее на это, то рискует быть попросту отправленным восвояси. Поэтому он молча поспешал за большим красным пятном, которым была в темноте улицы его любимая. Он и не подозревал, какой костер разгорается в ее не знавшем материнства чреве, с какой жадностью она схватила бы его, затолкала в себя, пожрала бы, предпочитая пользоваться совсем не теми отверстиями, через которые пища поступила даже в обреченных Кики Моровой на несварение желудка вождей. У него-то, неопытного, только слабо мерцал огонек в голове, а сердце замирало от страха, и не было никаких физиологических порывов любви. Он нуждался в науке, в произнесенных с ужасной, зловещей усмешкой наставлениях, не исключено, даже в побоях, которые научат его трепетному пониманию большого прекрасного тела вдовы и бережному отношению к нему. Катюша невольно сжимала кулаки и делала движения из готических романов. И Руслан до некоторой степени ощущал ее предгрозовое состояние, хотя и не ведал толком, чем оно может обернуться для него. Так, в горячке, они пришли в особняк на Кузнечной.
Включив свет и увидев лежащих на полу вождей, Катюша забыла о своих планах в отношении Руслана. Да и парень был донельзя потрясен. Вдова смутно сообразила, что не политические разногласия, раздиравшие и скреплявшие этих валявшихся у ее ног хряков, имеют какое-либо значение, а лишь то, что с приобщением к дурачествам, которые они называли политикой и своей политической миссией, в них закономерно обозначилось, выпятилось общечеловеческое ничтожество, оставленное без всяких ширм. А теперь это выпячивание, уже даже не смешное, достигло крайнего предела, они упали до черты, ниже которой не опускался еще ни один человек.
Они сделались масштабно одинаковы, и Руслан, все чистосердечие и простодушие которого встало на дыбы и чуть ли не вывернулось наизнанку, противодействуя небывалому зрелищу, отметил это, пробормотав:
- Я же знаю этих людей... и Коршунов всегда был стройный, подтянутый, а посмотрите, какой он здесь, у вас... Это вы сделали с ними такое, Катенька?
- Помолчи! - грубо оборвала его вдова.
Еще какое-то время она не знала, что предпринять, и с тоской человека, которому предстоят неприятные объяснения с общественностью, а может быть, и с компетентными органами, изучала линии лопнувших на раздувшихся животах рубах. Лежавшие на спинах вожди были безответны и едва ли сознательны, они лишь слабо шевелили зрительно уменьшившимися в сравнении с брюхом руками и ногами да издавали нечленораздельные звуки, гугукали, как младенцы. Вдова наконец решилась:
- Все, к черту! Плевать я хотела... в общем, отправляю их в больницу. Вызывай "скорую"! Телефон в коридоре.
Руслан бросился выполнять ее распоряжение. Катюша, усевшись на тот самый диван, с которого имела обыкновение любоваться своими гостями, обхватила голову руками. Она больше не думала, что прошлое было только сном. Не было сном и ночное посещение Кики Моровой, как и путешествие в подземное жилище Руслана, где она, Катя Ознобкина, исторгала из себя живую рыбу, а его мать ту рыбу жарила и ела. Кот, мерзкий, старый, облезший кот лизал ее губы! Тошнота подступала к горлу и бурлила в ней, ее обжигающие сполохи были протестом против учиненной с нею несправедливости. И виновницей зла, смявшего и изуродовавшего ее дотоле прекрасную, разумную, добродетельную жизнь, была Кики Морова.
Руслан, вернувшийся в гостиную, опять перешел на горячечный шепот, естественный, впрочем, для неподготовленного очевидца всяких невиданных чудес:
- Катенька, я многое понял, пока говорил по телефону... Вы богаты, а я беден. Вы стоите высоко на социальной лестнице, а я фактически нуль. Я ведь понимаю... Но в жизни бывают ситуации, когда даже таким разным людям, как мы, необходимо объединиться. Перед лицом общей опасности, понимаете? Да, бывают ситуации, когда расслоение общества на бедных и богатых, отверженных и преуспевших перестает играть какую-либо роль и в силу вступают законы человеческого общежития... Мне так хочется сказать что-то глубоко чувственное, Катенька, те слова, которые проникнут до самого дна вашей души...
Он стоял посреди комнаты и, постепенно укрепляя голос, ораторствовал, он размахивал неловкими мальчишескими руками. Вдова посмотрела на него с раздражением, правда, с его присутствием она уже смирилась.
- Но пока здесь эти двое, - сказала она с горькой усмешкой, - никакие твои слова и рассуждения не дойдут, дорогой мальчик, до моего сердца.
- Они вам мешают? Но их скоро заберут. Они исчезнут, мы забудем о них, не в них опасность.
- Ты думаешь? А что у них теперь такие мамоны, это тебе ни о чем не говорит?
- Их победило зло, - торжественно объяснил Руслан. - Они уже... пали, и больше никакого спроса с них нет.
- Почему ты их списываешь? - Женщина загадочно усмехнулась своим мыслям. - Это же самые знаменитые люди нашего города.
- Мы должны защитить себя, а их мы уже не защитим и не исправим, они такими и останутся... Я ничем помочь им не могу. Я думаю только о том, как помочь вам.
Как ни странно, эти громкие, но вполне пустые слова укрепили дух вдовы. К ней вернулось желание основательно обработать, подчиняя своей воле, юношу, невидимые пальцы прямо из воздуха вложили в ее до бессмыслицы саркастический и коварный ум понимание, что обожравшиеся и пришедшие в негодность вожди действительно уйдут, исчезнут из ее жизни, а он останется и его можно превратить в грозное орудие мести, направляемое ее властной рукой.
Прибыла "скорая помощь", так называемая карета. Но в эту карету поместился лишь один из пациентов, и санитарам пришлось обращаться за подмогой. Однако из больницы последовало предложение управиться за две ходки. Тяжек был труд санитаров, когда они влекли получившуюся из вождей гору мяса. Носилки трещали, и носильщики гнулись под их тяжестью. Не уважая политическое прошлое своей ноши и заслуги перед городом этих оковалков, они ругались на чем свет стоит, возле особняка поднялся немалый шум, а час был ранний. Из соседних домов выбегали заспанные, полуодетые люди и с изумлением смотрели на погрузочные работы, больше походившие на убой скота, чем на неотложную медицинскую помощь. Вдова предпочла не появляться на улице.
В больнице новоявленных пациентов поместили в одной палате, на соседних койках, но они, едва придя в себя, принялись ругаться, обвиняя друг друга в случившемся, и даже слегка передрались в борьбе за утверждение своей правоты. Их раскидали по разным палатам, да тут обнаружилась еще более печальная и обещающая грозные невзгоды напасть: какие меры не предпринимались, избыток пищи не выходил из вождей. Еда затворилась в их желудках, сделалась некой тайной за семью печатями, и медики не видели никакой возможности добраться до нее. Если сами вожди и не слишком-то страдали физически от как бы продолжавшегося чревоугодия, то окружающие страдали изрядно, поскольку от них пошел неприятный душок разлагающейся пищи. Рядовые врачи могли только гадать, переваривается ли хоть с какой-то успешностью пища или действительно разлагается, увлекая за собой в гниение и тела несчастных, но вопрос об их участи на обозримое будущее должно было решать начальство. Решение было молниеносным и жестким.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86