А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Кобыла всхрапнула.
— Тпру, стоять, — приказал Бертини. Лошадь успокоилась, он осторожно слез с козел и тихонько направился к зверю.
Но зверь оказался обыкновенной меховой шапкой, сидевшей на голове пожилого господина, заваленного снегом.
— Кажется, я отморозил себе ноги, — сказал тот.
Но ноги Конрад Ланг не отморозил. Однако пришлось ампутировать два пальца на левой ноге и один на правой. Если не брать этого в расчет, то в остальном он остался цел и невредим. Ему спасло жизнь то, что он зарылся в снег, сказали врачи. Он ничего не помнил до момента, пока не услышал позвякивание колокольчика на дуге. Когда Бертини затаскивал его в сани, он нес всякую чепуху. В больнице в Самедане, куда его доставили, он дважды терял сознание. Но сейчас все случившееся, казалось, беспокоило его значительно меньше, чем Розмари. Его главной заботой было поскорее выбраться из больницы.
Поскольку Розмари не являлась ни родственницей, ни женой, она не имела прав распоряжаться его судьбой, но, к великому счастью, у нее были хорошие отношения с начальством больницы, и она упросила главного врача отпустить Конрада лишь после того, как его осмотрит невропатолог.
Через два дня в Самедан прибыл доктор Феликс Вирт.
Феликс Вирт был одним из немногих друзей по второму браку, с кем Розмари еще поддерживала контакт. Он учился вместе с ее мужем, и они в свое время не потеряли друг друга из виду, хотя оба специализировались в разных областях: муж — хирург, а Феликс Вирт — невропатолог. Во время бракоразводной баталии Феликс неожиданно встал на ее сторону и даже свидетельствовал в суде против ее мужа.
Феликс Вирт всегда откликался на все ее просьбы. То, что она раньше не посоветовалась с ним, объяснялось только тем, что, как и Конрад, она не придавала значения происходящему. Феликс Вирт тотчас же согласился обследовать Конрада Ланга, не подчеркивая, что делает это ради нее.
Она встретила его в аэропорту. В такси по дороге в больницу доктор Вирт все время расспрашивал Розмари. В состоянии ли больной самостоятельно побриться? Интересуется ли он тем, что происходит вокруг него? Может ли он делать маленькие покупки один? Способен ли продолжить беседу с того места, где она была прервана?
— Он еще не в старческом возрасте. У него просто провалы памяти, о которых я тебе рассказывала по телефону.
— Извини, но я вынужден задавать эти вопросы.
—Они молчали, пока такси не остановилось перед больницей. Розмари сказала:
— Боюсь, что у него болезнь Альцгеймера. Доктор Вирт прижал ее к себе. Затем вышел.
— Вы специалист по болезням головного мозга? — спросил Конрад Ланг после того, как доктор Вирт закончил задавать вопросы для составления анамнеза.
— Можно и так сказать.
— И вы связаны врачебной тайной?
— Конечно.
— Я не хочу никому причинять беспокойства, но опасаюсь, что у меня болезнь Альцгеймера.
— То, что вы сами мне сейчас об этом говорите, господин Ланг, свидетельствует, по сути, против такого диагноза. Нарушения памяти могут иметь различные причины.
— Тем не менее для меня было бы лучше, если бы вы обследовали меня именно на этот предмет. Госпожа Хауг и я, мы, собственно, собираемся пожениться.
Это сообщение застало доктора Вирта врасплох. Ему потребовалось время, чтобы вновь обрести свою профессиональную деловитость.
— К сожалению, по сей день нет точного определения такой болезни, как альцгеймеровская деменция. Единственное, что мы можем попробовать, это исключить другие причины атрофии мозга.
— Тогда приступайте к последовательному исключению остальных причин. Доктор Вирт сел рядом с постелью, открыл свой чемоданчик и начал тестирование больного.
В результате Конрад Ланг получил низкий балл. Конрад Ланг заработал восемнадцать очков из тридцати возможных. Результат был катастрофическим.
Феликс Вирт дал Розмари Хауг настоятельный совет поместить Конрада Ланга для более тщательного обследования в университетскую клинику.
— Если так тебе будет спокойнее, — согласился Конрад, когда Розмари предложила ему это.
Через три дня Конрад Ланг лежал в одноместной палате университетской клиники.
Через две недели после того, как кучер нашел его с отмороженными пальцами ног в сугробе в Штацерском лесу, Конрад Ланг лежал в больничной рубашке на обтянутых клеенкою носилках и дрожал от холода.
Ассистентка накинула на него одеяло и вдвинула носилки в овальное жерло компьютерного томографа. Цилиндр начал вращаться. Медленно, быстрее, еще быстрее.
Конрад Ланг погрузился в голубой туман. Вокруг пустота.
Где-то очень далеко голос произнес:
— Господин Ланг? И еще раз:
— Господин Ланг? Искали какого-то господина Ланга.
Чья-то легкая рука коснулась его лба. Он отбросил ее и сел. Когда он захотел встать с носилок, то заметил, что ступни его ног перевязаны.
— Я хочу выбраться отсюда, — сказал он Розмари, когда она вошла в его палату. — Они здесь отрезают пальцы на ногах.
Она подумала, что он шутит, и засмеялась. Но Конрад откинул одеяло, размотал бинты и торжествующе показал ей на совсем еще свежие рубцы на ногах.
— Вчера не было двух пальцев, а сегодня уже трех.
В тот же день Конрада Ланга выписали из университетской клиники. Результаты проведенного клинического обследования исключали возможность большинства других заболеваний, кроме болезни Альцгеймера.
Доклад Шеллера ошеломил Эльвиру Зенн.
— Клиническое обследование? — переспросила она еще раз.
— Они исследуют там его мозг. У него симптомы нарушения памяти. Деменция, другими словами — старческое слабоумие.
— Старческое слабоумие? Это во сколько же? В неполных шестьдесят пять?
— Да, но он немножко помог себе. — Шеллер опрокинул в себя невидимую стопку.
— С этим можно как-то бороться?
— Если это, к примеру, Альцгеймер, то нет.
— А именно это имеется в виду?
— По-видимому, да.
Эльвира Зенн задумчиво покачала головой.
— Держите меня в курсе.
Когда Шеллер вышел из кабинета, она встала и подошла к полке с книгами, где стояло несколько старых фотографий. На одной она была изображена молоденькой девушкой рядом с Вильгельмом Кохом, основателем концерна, пожилым господином с непроницаемым лицом. На другой — под руку с Эдгаром Зенном, ее вторым мужем. Посредине стояла фотография Томаса Коха примерно в возрасте десяти лет.
Эльвира достала с полки фотоальбом и принялась листать его. На одном снимке, где Томас и Конрад были запечатлены детьми на площади Сан-Марко, она на мгновение задержалась. Еще совсем недавно Конрад испугал ее своими неожиданными и такими точными воспоминаниями о Венеции. Неужели это возможно, что благосклонная к ней судьба приступила теперь к окончательному вытеснению из его памяти — раз и навсегда — этих воспоминаний?
Она поставила альбом на прежнее место. Уже стемнело. Включив свет, она подошла к окну. Задергивая шторы, она на миг увидела в окне свое отражение — оно улыбалось ей.
Весной Розмари поехала с Конрадом на Капри. Она знала, что поездка будет для нее мучительной — здоровье Конрада заметно ухудшалось. Но в последнее время он только и говорил о Капри, причем так, будто они уже бывали там вместе. И тогда у нее родилась идея собрать «общие» воспоминания о Капри.
Она взяла напрокат просторный «мерседес» с шофером. Правда, ей самой показалось, что она ведет себя как сноб, но теперь поездки с Конрадом даже на трамвае требовали от нее столько душевных сил, что ей захотелось избежать того нервного напряжения, которое сулило ей путешествие на поезде или самолете.
Конрад знал на Капри каждую тропочку и каждую бухточку. Он привел Розмари к руинам виллы Тиберия, ел с ней бобы в какой-то траттории под лимонными деревьями, водил ее по вилле Ферзена, обескураженный ее полным запустением.
«Ты помнишь?», «А ты не забыла?» — спрашивал он ее беспрестанно. Когда она говорила ему: «Мы никогда здесь не были вместе», он смотрел на нее непонимающим взглядом и бормотал: «Да, конечно, извини». Но тут же спрашивал опять: «А это ты помнишь?», «Еще не забыла?»
В конце концов Розмари сдалась и перестала его поправлять. Она научилась предаваться чужим воспоминаниям. Они оба еще раз пережили счастливы дни на острове их первой большой любви.
Розмари Хауг сидела в гостиной и читала газету, в ней сообщалось, что Урс Кох, 32 лет, введен в Совет правления концерна Кохов и уже принял на себя руководство фирмой по производству электроники. Томас Кох, 66 лет, полностью отошел от дел, непосредственно связанных с производством.
В комментариях это трактовалось как первый шаг на пути передачи власти в управлении концерном. И притом не от отца к сыну, как хотели заставить думать непосвященных Кохи, а от неродной бабушки к внуку. Эльвира Зенн твердой рукой руководила концерном сначала как председатель совета правления, а потом в качестве серого кардинала.
Вскоре после возвращения с Капри Конрад в первый раз проиграл Розмари в триктрак. Прошло совсем немного времени, и он с трудом уже понимал, как вообще играют в эту игру.
И готовить он тоже перестал. Он все чаше беспомощно стоял посреди кухни, не зная, что и в какой последовательности делать.
Какое-то время они еще ходили в ресторан. Но Конраду становилось все труднее разобраться в меню. Он очень медленно ел, и это выбивало официантов и поваров из привычного ритма, так что от посещения ресторанов пришлось отказаться.
К роялю они тоже не прикасались. «Мне это ни о чем не говорит», — заявлял Конрад, если она предлагала ему сыграть вместе одну из его любимых вещей из репертуара времени их первого знакомства.
Как-то она пришла из магазина с покупками и застала его в тот момент, когда он отчаянно пытался воспроизвести один из своих виртуозных пассажей одной рукой. Это звучало так, будто на рояле бренчит маленький ребенок. С тех пор она уже больше не заговаривала о рояле.
Лето подходило к концу, и Конрад Ланг превращался в больного, которому нужен постоянный уход. Конрад, всегда такой элегантный, особенно с тех пор, как они познакомились, начал у нее на глазах опускаться. Он не менял одежду до тех пор, пока Розмари сама не отдавала ее в прачечную или чистку. Брился теперь неаккуратно и делал это все реже и реже.
Вот уже несколько дней она находила по всей квартире в самых неподобающих местах его кальсоны. Иногда они были мокрые. Именно к этому с некоторых пор ее готовил Феликс Вирт. «С того момента, как он начнет мочиться в штаны, тебе определенно потребуется сиделка», — сказал он.
Вначале она гнала от себя эту мысль. Стоило ей только подумать, что в квартире будет кто-то чужой, как ей становилось не по себе. В последнее время она все чаще испытывала ощущение, что он не знает, кто она такая. Дело было не только в том, что он путал ее имя (он называл ее то Элизабет, то Эльвира), случалось, что он смотрел, уставясь на нее, как на совершенно незнакомую женщину.
Из таких ситуаций он умел искусно выходить с помощью обычных, ничего не значащих фраз: «Целую ручку, милостивая госпожа!», или «Не знакомы ли мы с вами еще с Биаррица?», или «Small world!», надеясь, что она сама поможет ему дальше. Чаще всего она так и делала. И лишь иногда, когда ей становилось невмоготу, она оставляла его без ответа.
Розмари Хауг пошла посмотреть, куда подевался Конрад. Войдя к себе в спальню (с недавнего времени они спали в разных комнатах — мера, которую Конраду практически невозможно было объяснить), она услышала, как он дергает изнутри ручку ванной комнаты. Попасть туда можно было отсюда или из коридора. Дверь в свою спальню она теперь запирала, потому что Конрад иногда бродил ночами по квартире и уже несколько раз неожиданно вырастал перед ней, когда она лежала в кровати.
— Здесь закрыто, Конрад, — крикнула она, — воспользуйся другой дверью!
Вместо ответа Конрад начал дико барабанить в дверь кулаками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31