А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Вся усадьба огорожена — с боков и сзади проволочной сеткой, а с фасада — частоколом. Перед окнами — палисадник с клумбами для цветов. Доски в заборе с острыми концами, не перелезешь, и в каждой отверстие в форме сердца. Алена пригляделась к этим сердечкам, и ей показалось, что они, словно живые, шевелятся — а это качались за забором ветки деревьев и кустов. Конечно, решила Алена, построил и украсил этот дом хозяин, который осел тут основательно, надолго, на временное житьё такие дома не строят. И сад вон какой ухоженный, сучья на деревьях аккуратно обрезаны, места срезов замазаны синей масляной краской. Видимо, не только хороший хозяин, но и хороший человек тут живёт. Между деревьями белело несколько ульев. Пчелы уже проснулись, летали, ползали по бутонам нарциссов, высаженных в палисаднике.
Отворилась калитка, из неё вышел мальчик лет трех-четырех, беленький, в вельветовой курточке и таких же штанишках.
Мальчик внимательно взглянул на Алену и поздоровался:
— Добрый день, тётя.
— Добрый день, сынок.
— Я не сынок, я Кирилл.
— Ох ты, Кирилл! Какое у тебя взрослое имя.
— И ещё я — Кирюша. — Он присел над цветком мать-и-мачехи, наблюдая за пчелой, которая впилась в жёлтый венчик. — Это наша пчёлка. Она нам собирает медок и несёт во-он туда, — показал он на ульи в саду. — В тех пчелиных домиках мёд растёт.
— А кто же у вас пчеловод? — Алену забавлял славный мальчуган. — Ты, наверное?
— Нет, — покачал головой Кирюша. — Дед Валя наших пчёлок пасёт. А ещё он врач, зубы лечит.
— Значит, твой дедушка — наш зубной врач.
— Тётя, а вам он зубы не вырывал?
— Слава богу, нет, здоровы мои зубы.
— Это хорошо. И мои зубы дед не вырывал.
— А кто же тут ещё живёт?
— Дед Валя, баба Лида, мама, папа, я и Ира.
— Сестричка Ира?
— Ага, она ещё говорит не по-нашему: бу-бу-бу, а-а-а…
— А бабушка твоя не работает, отдыхает?
— Не отдыхает, а кашляет: к-ха, к-ха…
Алена засмеялась, подхватила мальчика на руки, покружила.
— Какой ты хороший, Кирюша, — она чмокнула малы, — ша в щеку и поставила на ноги. — Славный мальчик. — И ей, как всегда, когда приходилось возиться вот так с детьми, стало грустно и обидно, что не родила она себе такого сыночка или дочку и что не останется после неё никого, кто бы продолжил цепочку их родословной. Ни братьев у неё не было, ни сестёр. А мог же и у неё быть такой внучек, говорил бы вот так потешно, радовал бы её.
— Иди, Кирюша, домой, а то вон уже баба Лида беспокоится, — заметила Алена в окне женщину.
— Ага, я пойду и скажу, что гуляю около дома, — охотно согласился он, толкнул спиной калитку и пошёл.
«А что, был бы такой внук, может, и не один, — думала она по дороге в санаторий, — если бы после войны родила сына (почему-то верилось, что родился бы сын), ему было бы почти тридцать». Подумала про внуков, которые могли бы у неё быть, — и представился беленький рассудительный Кирюша. И фамилия их была бы Ровнягины. Если бы… Если б Ровнягина не убило на войне…
Могла бы Алена родить и позже, не от Павла Ровнягина. После войны, в конце сороковых, полюбила она женатого мужчину, отца двоих детей. Все в том человеке она нашла: и любовь, и ласку, и сочувствие, и жалость, которая не унижала, а придавала ей уверенности — есть кому пожалеть, а значит, помочь в жизни. Бросилась она в ту любовь, как в омут, — что будет, то будет. Ничего не могло её удержать, ничего не боялась: ни сплетён, ни стыда, ни пересудов людских, ни суда общественности на профсоюзном собрании льнозавода. Любила она его до самозабвения, и он её так же любил, и было им обоим хорошо и радостно от того, что легко досталось им счастье и что без раздумья бросились они навстречу друг другу. «Это моё счастье, пусть временное, пусть короткое будет, но оно моё», — думала она, заранее отбиваясь от людских нападок. Она понимала, что такое счастье не может быть постоянным, будничным, ведь счастье — это дар божий, взлёт души, которого, бывает, ждут всю жизнь, счастливая развязка чего-то сложного, трудного.
Но чем дальше, тем все более неспокойно чувствовала себя Алена, все чаще задумывалась, что любовь и счастье крадёт она у жены и детей любимого, делая их несчастными. Было уже такое, когда однажды нашла она на улице кошелёк с деньгами. Казалось, нечаянная находка должна была обрадовать, а стало горько, противно, представились слезы того, кто потерял деньги: может, пожилая женщина несла пенсию, а может, ребёнка послали в магазин или долг кому-нибудь отнести? Ребёнка того теперь бьют, ругают родители… Алена не смогла и копейки взять из той находки, отнесла кошелёк в милицию.
Сказала Алена любимому про свои горькие мысли и предложила расстаться. А он, её любимый, готов был семью бросить и уехать с Алёной на край света.
В любой истории всегда найдутся свидетели: не люди, так земля расскажет. А украденную любовь от людей не спрячешь. Люди заметили и рассказали жене.
Жену любимого Алена знала, видела её мельком, такая неприметная серенькая мышка, со смешными тоненькими косичками. Эти бесцветные косички и смешили Алену. И вот однажды вечером она пришла к Алене с двумя маленькими девочками. Словно прикрываясь ими, как щитом, она сначала впихнула в комнату дочек, а потом зашла сама. Сняла туфли и зачем-то стала вытирать босые ноги о половик. Две девочки — одной лет семь, другой меньше, похожие на мать, с такими же смешными косичками — громко поздоровались и стали посреди комнаты. А их мать подошла к Алене, как-то униженно протянула ей руку и стояла, растерянно теребя полу своего жакета и боясь поднять глаза на Алену.
— Простите, — наконец сказала она и запнулась, — простите, что мы пришли. Я бы не пришла, но вот дети… Что будет, если я одна с ними останусь, без мужа? Как мне тогда жить? — Ресницы её заморгали, нос сморщился. — Как же я их прокормлю?
— Тётя Лена, — сказала старшая девочка и погладила её руку, — не забирайте нашего папу. Он хороший, мы его любим. — И оглянулась на мать, ожидая, видимо, подсказки. — Не забирайте.
— Вот видите, дитя вас просит, — смелей заговорила женщина. — Ну зачем вам семейный? Вы же молодая, найдёте холостого. Правда же?
Алена молчала, ей было жаль не девочек, не женщину, она жалела себя, потому что сразу поняла, что её украденное счастье и любовь кончились и никогда она больше с любимым не встретится. Никогда.
А женщина все говорила, все упрашивала отстать от её мужа, обещала даже дать отступного и кошелёк достала. Она была неприятна Алене униженно-жалобным видом.
Ничего не пообещала ей Алена, промолчала, стараясь не встречаться глазами ни с женщиной, ни с её дочками. А та догадалась, почувствовала мысли соперницы, поверила, что цель прихода достигнута, поблагодарила так же униженно и, взяв за руки девочек, поспешно вышла, громко говоря с ними. Дверь за ними скрипнула, заныла, словно всхлипнул ребёнок, стукнула и отрубила и их разговор, и их самих.
Упала тогда Алена на подушку, хотела заголосить, да все в душе будто окаменело — ни слез, ни слов, один стон.
И все. После того вечера ни разу не встретилась она с любимым, как он ни упрашивал, хоть оба мучились от разрыва. В конце концов он забрал семью и уехал из этих мест. А не так давно услыхала Алена, что умер её любимый лет пять назад, дочки его замуж вышли и жена, та жалкая серая мышка, нашла себе неплохого человека…
Алена оглянулась на дом зубного врача и увидела Кирилла — он снова вышел за калитку, и присев на корточки, что-то делал или, может, наблюдал за пчёлами на цветке.
«Глупая я, глупая, — подумалось горько, — могла же иметь ребёнка от любимого человека. И чего испугалась?»
Могла иметь ребёнка и ещё от одного человека, того, первого, да бог миловал, не дал. Будь он проклят, тот первый.
— Будь он миллион раз проклят, будь проклят и он, и его род! Чтоб он в могиле оживал и снова подыхал, гад! — не заметила, как вырвались у неё слова проклятия.
«Что же это за жизнь, до крови бьюсь о воспоминания, спотыкаюсь о них, словно об острые камни босыми ногами. И никогда ничего не забудется». С такими мыслями и болью в сердце вошла Алена в свою комнату, вспугнув не ожидавших её Валерию и Цезика.
После тихого часа Зимин пригласил Алену покататься на лодке, которую он уже заказал и оплатил. Алена с радостью согласилась, весело поинтересовалась, умеет ли он плавать, — на случай, если лодка перевернётся.
— Я Днепр переплываю, — похвалилась.
— А я был чемпионом по плаванию… в своём дворе, — засмеялся он.
Зимин сел на банку, как называют моряки скамейку, всунул весла в уключины, посадил Алену на корму и оттолкнулся от берега. Озеро было тихое, в чёрной воде отражалось небо с редкими белыми, как клочки ваты, облаками. Дна не было видно, и это пугало, словно плыли над пропастью. На берегу маленькой заводи собрались рыбаки. Рыба клевала, то один, то другой выхватывал какую-то небольшую рыбку, и она трепетала, билась в воздухе. Алена каждый раз мысленно желала, чтобы та рыбка сорвалась с крючка в воду.
Аркадий Кондратьевич грёб не спеша, говорил мало, казалось, был занят только греблей. Молчала и Алена, она сняла плащ, закатала рукава платья, чтобы загорали руки.
Когда отплыли от заводи, показался красивый дом с красным петухом на крыше.
— Это зубной врач такой дом построил. Правда, красивый? — сказала Алена.
— Вот и я мечтаю о таком доме… и чтоб вокруг усадьбы берёзы росли.
— А зачем берёзы? — не поняла Алена.
— А для красоты. Вот пойду на пенсию и куплю себе дом в деревне.
— Возле нашего посёлка в деревнях много хат пустует. Покупайте. — Сказала это и подумала, поймёт ли он её намёк: купи дом, и будем жить рядом.
Он понял.
— Неплохо было бы, Алена, виделись бы часто.
Она заглянула ему в глаза, он не отвёл взгляда, и некоторое время они не отрывали глаз друг от друга, словно старались отгадать, в самом ли деле хотят того, о чем говорят.
— А что, возьму и куплю около вашего посёлка, — сказал он, подняв из воды весла. Звонко и весело капала с них вода. Лодка некоторое время шла по инерции. — И посажу берёзы.
Алена опустила руки в воду, словно собиралась притормозить ход лодки. Глянула на Зимина внимательно, надеясь снова встретиться взглядами, но он задумчиво смотрел куда-то вдаль. Впервые ей захотелось рассмотреть не таясь, что в нем её привлекает. Своеобразная мужественная внешность: вдохновенный взгляд, высокий лоб, густая седина, которая, однако, его совсем не старит. И ещё он притягивал к себе открытостью натуры, искренностью. В первый же день, когда Алена познакомилась с Зиминым, она почувствовала, что с ним должно быть легко и просто. Ей и было с ним именно так.
— Алена, — сказал вдруг он, все ещё не опуская весла в воду, — у вас в жизни, видимо, было какое-то горе. В войну, наверное?
— Горе? — переспросила она машинально, и сердце её вздрогнуло. Откуда он может знать? Кто ему сказал? Ответила как можно спокойнее: — А кому война не принесла горя? Всем.
— Всем, и мне тоже.
— Не хочу о войне вспоминать, больно.
— Больно, — согласился он. — Всему живому больно от неё.
— Нет, больно только человеку, у него душа есть. Берёзе и дубу не больно.
— Откуда мы знаем? И растение может кричать, когда жгут, режут. Только мы того крика не слышим. Говорят, что у каждой травинки есть центр, куда поступают все сигналы боли, радости, опасности… Ну да ладно, не будем об этом, простите, — и Зимин начал грести, потихоньку, стараясь не всплескивать вёслами.
Алена не могла успокоиться. Если мутную воду не трогать, осевшая муть лежит на дне тихо и вода совсем прозрачная. Но стоит её всколыхнуть, как муть сразу же всплывает и долго-долго не оседает. Так и с Алёной. Вся её горечь и боль лежала в глубине души, хоть и незабываемая, незажившая, но тихая. А теперь вот всколыхнулась, Зимин своим вопросом напомнил, и Алене вдруг все разом вспомнилось, ослепительно, остро, как вспышка молнии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12