А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Поцеловал ей руку, после чего тяжело опустился на стул. В комнату вошла женщина в цветастом переднике, с большим стеклянным подносом, который она поставила на отдельный столик, стоящий рядом с роялем.
— Уходим, и дождемся, когда банкет закончится, — наконец отреагировал Карташов на вопрос Одинца. — Для меня важнее выяснить, где сейчас Слон… Его надо изолировать…
— Но у меня руки чешутся, я не могу уйти, оставив здесь развлекаться Блузмана.
— Это ты еще успеешь сделать… Пошли…
В это время сидящий к ним спиной мужчина потянулся за блюдом, в котором зеленели крупно нарезанные овощи, и Карташов замер — он мог поклясться, что уже видел этот с заметной горбинкой нос, этот низкий морщинистый лоб, узкую щель глаза, смуглую впалость щеки…
— Я знаю, кто этот гад…
— На котором кожаная безрукавка? — уточнил Одинец.
— Это один из тех, кто хотел расконторить Веню на Рижском вокзале.
— Вот это номера! — воскликнул Одинец и сам себе ладонью прикрыл рот. — А может, опечатка у тебя в глазах?
— Да нет, это не опечатка, это непреложный факт… С правой стороны носа у него должна быть бородавка…
И как будто по заявкам трудящихся, человек в кожаной тужурке повернулся к женщине, попросившей его подать блюдо с рыбой…
— Смотри, — сказал Карташов, — Бородавочник… И никогда не спорь с профессионалом… Пошли отсюда…
Когда они перелезли через забор, миновали снежную хлябь улицы и уже подошли к «девятке „, их окликнули: «Молодые люди, куда вы так торопитесь?“ Со стороны дома Гудзя, из сумерок, к ним направлялись две статные, высокие фигуры. И было в их движениях что-то затаенное, готовое к прыжку.
Одинец распахнул полу куртки, где был спрятан обрез.
— Сейчас что-то будет, — сказал он и стал озираться. Однако еще двоих первым увидел Карташов — они вышли из-за оставленной ими «девятки «. И тут уже не было никаких сомнений: в руках каждого из них чернели пистолеты.
— Наверное, Брод, сволочь, нас сдал, — тихо сказал Одинец. — Предупредил, касатик…
Карташов сунул было руку за пазуху, где у него лениво дремал «Глок», но его предостерегли:
— Руки на затылок и без дураков! — и тут же раздалось несколько щелчков.
Пули выпущенные из оружия с глушителем, вонзались в землю совсем рядом с их ногами. Но те, кто брал их на испуг, видимо, не очень представляли, с кем они имеют дело… Саня не вынимая из-под полы обрез, вместе с нею направил ствол в сторону тех, кто вышел из-за машины, и дуплетом, с секундной паузой, выстрелил. Один из них, видимо, в предсмертном миге, понес какую-то невнятицу, второй молча рухнул под колесо «девятки». Одинец стремглав ринулся к машине, упал и перекатился к переднему колесу. То же самое проделал и Карташов, только он на шаг оказался дальше от Одинца и, падая, успел достать пистолет. Он стрелял наугад, туда, откуда продолжали раздаваться томящие душу щелчки. Но Одинец был удачливее: после того, как еще дважды он разрядил обрез, щелчки прекратились, лишь затяжной стон огласил пустынную улицу. Но тут же двор особняка ожил, раздались панические голоса, густо залаяла собака.
— По машинам, Мцыри! — горячась, выкрикнул Одинец.
«Девятку „ тряхнуло, но это уже никакого отношения к ее судьбе не имело. Видимо, кто-то со стороны второй машины бросил им под колеса ручную гранату, которая и сделала свое дело. Карташов поплыл и в ушах, как злобный рефрен, звучала фраза «Черт возьми, куда это меня понесло?“ Желто-синий туман, в котором он плыл, заложил дыхание, отчего в висках начала стучать металлическая дробь. Она была назойлива и мучительна для слуха. Затем он увидел лица Блузмана, Бурилова, чей галстук полоскался по его лицу, и лицо Бородавчатого, в глазах которого застыло изумление и вопрос…
…Когда Карташов пришел в себя, он понял, что находится в капкане: с привязанными руками и ногами он лежал на больничной кровати. Больничной — потому что он весь был опутан проводами, а к левой руке был присоединен нейлоновый катетер капельницы. По нему медленно, с полуторасекундными интервалами капала светло-коричневая жидкость.
Он повернул голову и увидел рядом другую кровать и на ней неподвижно лежащего человека. Широкие ремни в нескольких местах опоясывали его тело, голова откинута назад — это, без сомнения, был Одинец.
— Саня, — тихонько позвал он друга, но не получил ответа. Попытался осмотреться, но с каждым поворотом головы в ней возникали нестерпимая боль и звон… Он вытянул одну ногу и попытался согнуть ее, однако колющая боль едва не лишила его сознания.
Слева, за кроватью, где лежал Одинец вырисовывался светлый квадрат двери с бронзовой, с утолщенным концом ручкой. В помещении было сумеречно и прохладно. Первым побуждением было во все легкие закричать, позвать на помощь, однако Карташов, осознавая реальность происшедшего, посчитал это слабостью. Он еще раз окликнул Одинца и тот со стоном повернул к нему голову. Он лежал с закрытыми глазами и на его пшеничных ресницах дрожали накопившиеся слезинки.
Время ползло так медленно, что порой ему казалось оно вообще остановилось и весь мир замер и так будет вечно. Тоска и отчаянье засосали душу, и Карташов, чтобы хоть как-то приободриться, начал считать. Досчитал до 12 тысяч и сбился со счета.
— Саня, где твой обрез, где твои патроны?
Одинец еще на несколько градусов повернул голову в сторону Карташова.
— Одинец, просыпайся и возьми в руки гранатомет…
И действительно, Саня вдруг открыл глаза и его привязанные руки сделали натужное движение, словно хотели что-то взять… Взгляд совершенно неосмысленный и он снова закрыл глаза.
И вдруг за дверью послышались шаги. Они были твердые, и вместе с тем мерные, успокаивающие..
В бокс зашли Блузман, в зеленом халате и такого же цвета шапочке-колпаке, и тот фельдшер, с которым Карташов уже имел дело, вызволяя Одинца из этого же бокса. И чудовищно мучительная мысль завладела Карташовым — знает ли о том разговоре с фельдшером Блузман? От этого, и он это прекрасно понимал, зависели их жизни.
Блузман подошел к Одинцу и взял того за руку. Стал считать по часам пульс.
— Запишите: 64 удара, Давление: 110 на 78, вот что значит молодость…
Фельдшер открыл папку, которая была у него в руках., и начал записывать.
Когда Блузман подошел к кровати Карташова, тот притворился спящим.
— А как чувствует наш омоновец? — Карташов ощутил на запястье холодную, сырую ладонь Блузмана и великое отвращение овладело им. Он открыл глаза и сказал:
— Чувствую себя настолько прекрасно, чтобы такого, как ты, ублюдка пустить в расход…
— Вот это мне нравится. Значит, идем на поправку. Юмор рождает надежду.
— Я хочу в туалет…
— Это не проблема, — Блузман посмотрел на фельдшера. — Принесите ему судно и добавьте в капельницу героина, он много рассуждает. И долейте еще раствора, почки у ребят должны быть чистыми, как у младенцев.
Когда они вышли, Карташов еще раз позвал Одинца. И тот наконец отреагировал. Вяло, словно с большого похмелья…
— Мцыри, я все слышал. Нам промывают почки… готовят к пересадке… потом все, что от нас останется, отвезут в крематорий. — Одинец отвернулся и Карташову показалось, что он плачет. Но когда Саня заговорил снова, голос был по-прежнему хоть и слабый, но уверенный, с нотками раздражения. — Почему ты мне помешал в ту ночь застрелить эту сволочь?
— Еще не вечер, Саня… Мне сейчас больше жизни нужно переговорить с Бродом…
— Объясниться в любви?
Ответа не последовало, в комнату вошел фельдшер со стеклянной, до половины заполненной водой, «уткой». Он не глядя на Карташова, подошел к нему и изготовился засунуть под одеяло «утку».
— Оставь это себе, — тихо сказал Карташов, — и лучше скажи — когда нас повезут на операционный стол?
Фельдшер молчал. Он держал обеими руками судно и нерешительно мялся. Румянец, выступивший на его щеках, мгновенно сменился болезненной бледностью. Что-то в нем происходило и Карташов не хотел упускать своего шанса.
— Слышь, парень, по-моему, в прошлый раз мы с тобой неплохо поладили. Верно? Хотя я мог бы тебя там же в подвале оставить в виде холодного трупа… Так наберись смелости и ответь — когда?
— Когда сделают все анализы. У тебя заберут обе почки, а у этого… — фельдшер головой указал в сторону Одинца, — сердце и печень. Он очень подходит, у него отличная клиника…
— Ну спасибо за доверие, — прошипел Одинец. — Век такой доброты не забуду.
— Стоп, Саня! — остановил друга Карташов. И к фельдшеру: — скажи, только не спеши с ответом… Что ты для нас можешь сделать? Не за просто так, конечно, за приличные бабки…
— Вряд ли вам стоит на меня рассчитывать. После побега твоего товарища, в клинике усилили охрану. На окнах решетки, на всех выходах по два автоматчика. Вас слишком хорошо сторговали, чтобы упустить таких доноров…
Карташов пошевелил затекшей рукой.
— Ну хорошо, ты бессилен, вернее, боишься за свою шкуру, но одно ты можешь без всякого риска сделать… У тебя из кармана торчит мобильник и я прошу тебя только об одном… — Карташов нервничал и потому говорил с одышкой. — Набери номер, который я тебе назову, и поднеси трубку к моему уху. Только за одно это ты потом получишь пару тысяч долларов… За пустяк, который тебе ничем не угрожает.
Фельдшера как будто разбил столбняк. Он мялся, и возможно, на что-нибудь решился, если бы в бокс не зашел человек с какими-то приборами. Это был молодой паренек, с только что пробивающимися усиками, и чистыми большими глазами.
— Геннадий Владимирович, — обратился паренек к фельдшеру, — вы поможете мне ввести больным в мочевой пузырь висмут.
Фельдшер положил в изножье кровати, на которой лежал Карташов, утку и приготовился к процедуре.
— Придется, хлопцы, немного потерпеть, это не совсем приятная процедура.
С Карташова сняли удерживающий ремень, который проходил по бедрам и задрали угол одеяла. Он был без нижнего белья и сразу же почувствовал смену температур. Парень с чистыми глазами взял в руки пенис Карташова — пальцы его были холодные, словно только что вынутые из холодильника — Карташов заскрежетал зубами и хотел вывернуть, но фельдшер навалился ему на грудь всей массой. Сергей почувствовал запах недорогого одеколона и недорогих сигарет. Подбородок фельдшера касался щеки Сергея. А в это время ему в мочеиспускательный канал начали засовывать катетер, чтобы затем ввести в мочевой пузырь какую-то заразу. Карташов заорал и послал в пространство все, что знал о матерщине. И каково же его было удивление, когда до его слуха донесся шепот фельдшера: «Я сегодня ночью дежурю, потерпи… » И эти слова, словно ампула обезболивающего, запущенного в вену, сняла с его живота и паха боль, и ему захотелось расцеловать этого неуклюжего, навалившегося на него медведем фельдшера.
Одинец, видимо, понимая бесполезность сопротивления, стоически выдержал процедуру и лишь под конец сказал: «Запомни, парень, что по тебе плачет камера смертников… » Но тот был невозмутим: собрав инструмент, он направился к дверям. И выходя из бокса, заботливо проговорил: «Это не так страшно, как кажется… » Фельдшер снова стянул их ремнями и, держа «утку» под мышкой, удалился из бокса.
— Ну и падлы, — у Одинца по щеке текла незапланированная струйка. — Эсэсовцы… Ты видел, какие глаза у этого сученка с усиками? Вылитый фюрер, только свастики на лбу не хватает…
Карташову очень хотелось поделиться с Саней о том, что ему сказал фельдшер. Однако, поразмыслив, почему тот говорил шепотом, тоже решил не искушать судьбу, ведь помещение могло прослушиваться…
До поздней ночи не спалось. Одинец рассказал, как он в Крыму однажды чуть не утонул. Был небольшой шторм и он, после ресторана, пошел искупаться. Но когда хотел выйти из воды, не тут-то было. Каждый его выход кончался накатом новой волны и отливом. Он не успевал убежать от догоняющих его волн, которые снова и снова возвращали его в море.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48