А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Ответьте только на один вопрос: кто и за что убил Вартаньяна?
На языке так и крутилась колючая фраза — мне задан не один вопрос, а два, на какой из них отвечать в первую очередь? С трудом проглотил её, слегка оцарапав горло. Ибо реакция на подобную дерзость была бы равнозначна ядерным бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки. Портить отношения с работодателем — плевать против ветра: ветру — ничего, а себя забрызгаешь.
— Видите ли, Вацлав Егорович, отыскать преступников намного сложней, чем забетонировать панель перекрытия. Одно могу сказать — дело продвигается и недалек тот час, когда я приведу к вам преступника…
— Ради Бога, только не ко мне, — откинулся на спинку кресла директор, будто перед ним, на самом деле, возник убийца в наручниках под конвоем. — Вполне достаточно известия о том, что злодей посажен под крепкий замок… И кого же вы подозреваете? Надеюсь, не из числа сотрудников Росбетона?
— Конечно, нет, — горячо отмел я саму возможность причастности арматурщиков или бетонщиков к преступлению. Не говоря уже про инженерный состав. — Подозреваемый — местный житель… Пока больше ничего сказать не могу…
На самом деле, я почти уверен в обратном: Вартаньяна зарезали именно сотрудники нашего предприятия. Но это ещё нужно доказать — эмоции к делу не пришьешь, суду не пред»явишь. К примеру, тот же ночной сторож, дед Ефим. Разве мало имеется доказательств его связи с бандитами? Но эти, так называемые, «доказательства» — зыбки и расплывчаты, ни один суд не примет к расмотрению основанное на них дело.
Чертов старик! Прилип липучкой, засел в печенке-селезенке, никак его оттуда не выковыряешь!
— И все же вы могли бы быть со мной более откровенным, — настаивал Пантелеймонов, вонзив в мое лицо шильца требовательных глаз. — Твердо обещаю гробовое молчание. Ни жена, ни любовница, не говоря уже о нашем коллективе, знать не будут…Включая Волина…Могу поклясться.
Директор обвел кабинет ищущим взглядом, будто искал подходящую икону либо сувенир, на которых можно принести требуемую клятву. Единственно подходящая вещь — портрет очередного руководителя, в данном случае — Президента или хотя бы коммуникабельного Жириновского, но стены пусты. После частой смены портретов в дореформенные времена хозяйственники посчитали разумным вообще никого не «вывешивать», зря не выбрасывать на помойку деньги.
Поэтому пришлось обмахнуть себя небрежным крестом, повернувшись к пустующим книжным стеллажам, ранее заполненным произведениями вождей революции. Директор снова принялся оглядывать невинную мою физиономию, разыскивая на ней готовность преподнести ему имя убийцы.
А я мысленно сделал очередную зарубку в многострадальной своей памяти.
Почему-то в число приближенных не включены Второв и Богомол, с которыми Вацлав Егорович проводит все свободное время. Если, конечно, не занят с любовницами или производством. Случайно это произошло или преднамеренно? Ведь Бога все равно не обмануть, по заверению священнослужителей он все видит и все знает, а вот настырный сыщик — другое дело. Авось пропустит мимо ушей, не заметит.
Шалишь, хозяин, все замечено и… отмечено.
— И все же дайте мне хотя бы полмесяца…
— Полмесяца? — возмущенно закричал генеральный, подняв над головой обе руки. — И это когда Росбетон приступает к выполнению ответственного заказа! Когда мы собираемся выпустить на рынок новую партию своих акций! Вы шутите или издеваетесь? Учтите, Константин Сергеевич, я не потерплю издевательства… Извольте отвечать: кто убил Сурена Ивановича и за что?
Любой талантливый сыщик в первую очередь — актер. Без способности перевоплощаться либо в добряка, либо в сурового и строгого следователя невозможно расколоть подследственного, расположить его к себе либо подавить его волю. Генеральный не был ни обвиняемым, ни свидетелем, но, тем не менее, нужно изобразить легкое смущение, граничащее с извинениями. Собеседник требовал полной откровенности, на которую я не имел права. Ну, что ж, он получит суррогат, ничем не отличающийся от полноценного продукта.
Пришлось стыдливо опустить глаза, вызвать на щеки румянец.
— Ни то, ни другое. Просто раньше, чем через полмесяца, у меня в руках не будет необходимых доказательств.
— Простите, но мне наплевать с высоты нашего башенного крана на ваши доказательства…
Пантелеймонов требовал, настаивал, переходил от крика к просьбе и, наоборот, от просьбы к возмущению. Я стоял на своем. Извинительно улыбаясь и неловко пожимая плечами. Дескать, рад вам услужить, но, прошу меня правильно понять, — не могу. В ваших же интересах. Наступит время — все скажу, все выложу на ваш стол, а сейчас не мучьте безответного подчиненного, не выдавливайте из него последние соки.
— Ладно, — наконец сдался директор. — Будь по вашему. Полмесяца и ни днем позже. И ещё одна просьба: прежде чем передавать дело в милицию вы посоветуетесь со мной.
Пришлось согласиться, хотя предварительное согласование с генеральным по многим причинам меня не устраивает. В первую очередь, из-за нераскрытости воротного стража. Престарелый сторож висит надо мной железобетонной плитой, готовой вот-вот обрушиться на голову.
Успокаиваясь, прогулялся по территории. Возле разгрузочно-погрузочной эстакады стояло два панелевоза, мостовой кран устанавливал на них стеновые панели, строповщики, беззлобно матерясь, увязывали их между собой. Мастер дневной смены перекрикивался с кокетливой крановщицей. Дама из отдела технического контроля расчерчивала мелком панели, требующие доводки. Две девицы несли в лабораторию бетонные кубики, их конвоировала дебелая Соломина.
Производственная обстановка, как обычно, действовала на меня успокаивающе, ослабляла натянутые нервы, замедляла сумасшедший хоровод мыслей.
Через полчаса, заглянув по дороге в технологический отдел и убедившись в «сохранности» Светки, я направился в депозитарий.
В конце коридора, неподалеку от кабинета главного экономиста, находится мощная дверь, оббитая нержавейкой. За ней — небольшой тамбур отделяет посетителей от святая святых акционерного общества Росбетон. Обе двери открыты. В просторной комнате — столы с установленными на них компьютерами, за крайним, играя на клавиатуре, будто на рояле, восседает главный хранитель акций — немолодая женшина с подведенными глазами и ярконакрашенными губами. Ефросинья Никитишна Слепцова.
Когда я впервые перешагнул порог завода, административный корпус дрожал от сдерживаемых эмоций, невероятные слухи перекатывались по этажам, потрясая слабые души женского пола. Причина — Слепцова, два года тому назад похоронившая мужа. Взрослые дети разлетелись из материнского гнезда, оставив родительнице трехкомнатную квартиру с балконом и телефоном. Ефросинья Никитишна сдала одну комнату азербайджанцу, торгующему дарами природы на Кунцевском рынке. Вторую комнату заселила молодая женщина, тоже — торгашка, но с Киевского рынка.
Азербайджанец свел близкое знакомство с дамой родственной профессии, но не оставил без внимания и квартирную хозяйку. Солидный её возраст и внешность, далекая от идеалов женской красоты, не остановили страстного предприимчивого воздыхателя. Он разработал нечто вроде графика, предусматривающего очередность ночных посещений двух женщин.
Иногда, под влиянием очередных неудач, в целях успокоения взбудораженной нервной системы, торгаш умудрялся посещать сразу двоих: в первую половину ночи — квартирантку, во вторую — хозяйку. Естественно, сохраняя тайну и удовлетворяя женщин.
Так и жил предприимчивый южанин со своим «гаремом».
Не прошло и двух месяцев, как обоим дамам стало известно коварство южанина. Возник перевернутый любовный треугольник со всеми его атрибутами: слезами, скандалами, драками между соперницами. После одной из них, изрядно помятая Слепцова очутилась на больничной койке, любвеобильный азербайджанец — в тюрьме, квартирантка сменила место жительства.
Скандальная новость облетела весь город, но особую реакцию вызвала в Росбетоне. Секретарши, бухгалтерши, инженерши, медсестрички, крановщицы, сверкая накрашенными глазами и глотая голодные слюнки, азартно обсуждали и, конечно же, осуждали моральное падение Фроси, но по всему было видно — они не прочь повторить её «подвиг».
Пантелеймонов со вкусом рассказывал посетителем и про сексуальную могучесть азербайджанца и про не менее горячую активность своей бухгалтерши. Но слова словами, а какие-то меры надо было принимать. Из заместительницы главного бухгалтера пострадавшую женщину перевели заведовать депозитарием. Оклад чуточку пониже, зато занятость не сравнить.
В то время, когда я с помощью Светки и Вартаньяна занял ответственный пост пожаро-сторожа, страсти уже улеглись. Слепцова, словно подраненный мышонок, забилась в свою «оцинкованную» нору.
Никогда даже помыслить не мог, что эта пожилая женщина с морщинистым лицом и застенчивыми глазами могла быть любовницей торгаша, драться с соперницей, выкрикивать в её адрес бранные слова, позаимствованные у работяг Росбетона.
В эту комнату я заглянул впервые — раньше не было ни необходимости, ни особого желания. Поэтому помещение представлялось мне этаким огромным хранилищем, уставленным сейфами, в которых стопками лежат акции. Типа банковских кладовых с кипами банкнот и ящиками с золотом и драгоценностями. К вящему своему удивлению не увидел ни сейфов, ни ящиков, ни бухгалтерских документов, подшитых в специальные папки. Четыре компьютера, на столе у Слепцовой — амбарная книга и стопки бланков.
— Разрешите, Ефросинья Никитишна? — скромно, с оттенком подхалимажа, почти прошептал я. — Не помешаю?
Женщина поспешно спрятала в ящик стола снятые очки, обеими руками прошлась по прическе, проверяя её порядок и ухоженность.
— Пожалуйста, Константин Сереевич, заходите… Присаживайтесь…
Честно говоря, боюсь взрывоопасных женщин, по возможности стараюсь избагать общения с ними. Но необходимость превыше всего. Я уселся по другую сторону письменного стола на краешек жесткого стула, изобразил улыбку опытного ловеласа.
Надо сказать, что моя внешность далека от облика дамского угодника — высокий, нескладный, костлявый, нос — картохой, брови — густые и всегда растрепанные. Неизвестно почему женщины — и молодые, и не очень молодые — при встречах краснеют и расплываются. Еще большей тайной окутана причина падения перед уродом первой красавицы Росбетона, Алферовой.
Такой же интерес к моей особе я подметил и у Фроси. Встречаясь с ней в коридоре или в столовке, обратил внимание на стыдливо опущенные глазки и нервно подрагивающие руки.
Пока я размышлял по поводу своих успехов у слабого пола, Слепцова успела закрыть книгу, отодвинуть в сторону бланки, выключить работающий компьютер.
— Слушаю вас?
Выдавила из себя чиновничью фразу и покраснела. Румянец зародился на морщинистых щечках, проник под взбитые локоны, поджег мочки ушей. Волнуется, старушенция? Очень хорошо, значит, будет более податливой.
— Понимаю — помещал вам, но мне просто не к кому обратиться…
— Всегда рада помочь вам, Константин Сергеевич…
Фрося потерла ладонями щеки, будто хотела стереть с них предательскую красноту. Потирания не помогли — щеки ещё больше заалели, уши превратились в пунцовые лепестки.
— Дело в том, что раньше я думал — в депозитарии акции хранятся в сейфах за семью замками и продаются покупателям, как принято говорить, за наличный расчет…
И я завел тягомотину, в которую верил до разговора со Светкой, честно признавался в невежестве, несовместимом со своим зрелым возрастом. Слепцова внимательно слушала, постепенно успокаивалась. В её взгляде даже появилась некоторая насмешливость, покровительственная и добрая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45