А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– А у нее и титек-то нету.
После чего выплюнул жвачку на тротуар.
– Она говорит о тепле, а не о том, чтобы торчало наружу, сукин сын ты несчастный, – огрызнулась Сисси.
Она в свою очередь рассмеялась и пихнула его. Походили они сейчас на двух щенков.
– Ну, так, может, зимнее белье потеплее? – на полном серьезе спросила Фэй. Спросила так, словно была докторшей, выписывающей рецепт. – Здесь, в Южной Калифорнии, запросто можно простудиться. И болеть потом будешь целый месяц.
– В чем дело? Ты ей кем доводишься? Мамочкой? – со внезапной злостью спросил Даки. Расстроило его то, что подружка обозвала его сукиным сыном.
– Да что с тобой, Даки, – удивилась Фэй. – Не с той ноги встал?
– Волосы в жопе зачесались, – сказала Сисси, шлепнув его по заду.
– В рот тебя, заорал Даки.
– Ну-ну, парень, полегче на поворотах, – пробормотал Джоджо.
– Прошу прощения, – язвительно сказала Сисси. – Сам изо рта не вынимаешь, вот и раздухарился.
Мими и Му отошли из-под залитого светом участка тротуара возле витрины, где они выставляли напоказ свои юные прелести. Шум перебранки явно заинтересовал их. Главное, чтобы было на что посмотреть. И чем заняться.
– В чем дело, Сисси?
– Ни в чем. У Даки волосы в жопе…
– Я тебя предупреждал. Я тебе сейчас покажу. Даки хотел было ухватить Сисси за наброшенную на плечи пелеринку из искусственного меха.
– Руки прочь, мудак. – Она с ловкостью увернулась. – У тебя все руки в говне, а ты еще лезешь.
Одна из только что подошедших девчушек сграбастала Даки за плечо и потащила его в сторону. Он погрозил ей кулаком. Захихикав, она шмыгнула прочь.
– Я уж тебя подкараулю, Сисси, – пригрозил Даки. – Я уж тебе покажу.
– У меня в приюте Магдалины есть фланелевые рубашки, – сказала Фэй.
– Фланелевые рубашки, – не веря собственным ушам, простонал Даки. И, засмеявшись, принялся хлопать себя по коленям и расхаживать из стороны в сторону по улице – одна нога на тротуаре, а другая на мостовой. – Хотелось бы мне посмотреть. Хотелось бы посмотреть на Сисси в смирительной рубахе.
– Никакие это не смирительные рубахи. – Фэй-прореагировала на его слова, оставив без внимания шутовскую пантомиму. – Теплые рубашки с короткими рукавами и красивым рисунком.
– Тебя заманят туда, запрут и силком заставят стать монашкой, – сказал Даки.
– Даки! – Фэй наконец рассердилась. – Почему бы тебе не отойти в сторонку? Дай нам поговорить.
– А отошла бы ты сама! Или лучше пошла бы! Даки показалось, что он отлично парировал нанесенный ему удар.
– От Даки не отвяжешься, пока не дашь ему чего-нибудь сладенького, – сказала Мими.
Джоджо извлек из кармана конфету. Разломал пополам. Дал половину Даки, а вторую пока придержал.
– Честная сделка, – уже с набитым ртом произнес Даки.
– А теперь отвали ненадолго, – темным и глубоким, похожим на шоколадную реку голосом сказал Джоджо.
Даки, жуя конфету, отошел. Шел он на цыпочках, явно ликуя, как совсем маленький мальчик, только что взявший верх над сверстниками в игре.
– Можешь заглянуть и взять себе парочку таких рубашек, – сказала Фэй.
– И мне тоже можно? – спросила Му.
– И тебе тоже. Девочки рассмеялись.
– Может, присядем, – предложила Фэй.
– Эй, Му, что-то я не пойму, – смеясь, сказала Мими.
– Перекусим.
– А, Му, почему?
– А может, и останемся ночевать.
– Эй, Му, ты к кому?
– А с утра вас посмотрит доктор, – добавила Фэй, уже осознав, что девочки просто дурачатся над нею.
– Как, Му, быть посему?
– Ну, если вы все-таки передумаете… – сказала Фэй.
Они с Джоджо отошли, провожаемые смехом и шутками.
– А через двадцать минут кто-нибудь из этих детишек уже окажется на заднем сиденье и будет зарабатывать на хлеб насущный, – заметила Фэй.
– Мы пытаемся. Кроме этого, мы ничего не можем поделать, – своим голосом горького шоколада ответил Джоджо.
Глава одиннадцатая
Холостяцкую вечеринку, задуманную Хобби, предстояло провести на вилле в колонии Малибу. Его невеста уже въехала в городской особняк.
Боливия, Айра Конски, агент Пола Хобби, его адвокат Мелвин Джибна – а организация вечеринки была поучена именно им – жаловались, что просто не в силах созвать всех друзей режиссера и продюсера. Поэтому они ограничились «ближним кругом», состоящим примерно из ста двадцати человек.
Более типичного сборища умных барракуд, подлых шакалов и сладкогласых акул нельзя было, наверно, наблюдать нигде, разве что – на съезде служителей евангелистской церкви.
И вот уже если не все, то все же сто десять гостей любовались панорамой Тихого океана – деловые партнеры и просто-напросто знакомые. Полдюжины из них можно было назвать друзьями Хобби, но и то с большими оговорками. Если бы Хобби и впрямь вознамерился собрать истинных друзей, то встречу можно было бы провести в будке телефона-автомата.
Ему как раз и предстояло выяснить, объявится ли четверка тех, кого он считал закадычными друзьями.
Айра Конски отвечал за напитки, холодные закуски и салаты из лучших ресторанов и магазинов, предоставленные с двадцатипроцентной скидкой.
Мелвин Джибна, будучи адвокатом и обладая соответствующими знакомствами, должен был организовать развлекательную программу: видеокассеты, помеченные знаком «X», которые предстояло прокручивать в режиме нон-стоп на сорокачетырехдюймовом экране, и стриптизерша, в дневное время ухаживающая за больными, а в ночное – демонстрирующая свои прелести.
Боливия – человек с особыми возможностями (что не было тайной ни для кого) – пригласил двадцать проституток, готовых в любую минуту удовлетворить малейшее желание каждого из гостей.
В приглашениях значилось, что выбор стиля одежды остается за гостями, и сейчас сто девятнадцать мужчин и одна женщина щеголяли во всей своей красе от плавок до строгих вечерних костюмов.
Монсиньор Теренс Алоизиус Мойнихен, первосвященник шоу-бизнеса, был в слаксах за пару сотен долларов, в итальянских туфлях на босу ногу, в шелковой рубашке и в легком пуловере вместо всегдашней черной сутаны и шапочки из красного атласа.
Адвокат профсоюза Френк Менафи выглядел скверно. Люди перешептывались о том, что он умирает от Рака. В порядке профессиональной взаимовыручки и в память о прошлом Джибна шепнул танцовщице, чтобы она оказала старому адвокату особое внимание.
Поросенок Дули, которого считали наемным убийцей, явился в цветастом индусском одеянии, от одного взгляда на которое у людей начинали слезиться глаза.
Единственная приглашенная на вечеринку дама явилась в зеленом платье в обтяжку, не столько подчеркивающем, сколько сжимающем в смертельном объятье каждую выпуклость и любую кривую ее тела, причем разрез на юбке и вырез блузки практически сходились где-то на уровне талии. Грудь была обнажена процентов на восемьдесят, что скорее огорчало едва ли не каждого из собравшихся на вечеринке мужчин.
Ева Шойрен, выдающая себя за русскую княгиню и являющаяся практикующей сатанисткой, обращалась с подавляющим большинством мужчин исключительно по-приятельски, ложась в койку лишь с самыми близкими из них, а главные радости припасая для подруг по полу.
Ее пригласили, потому что она была знакома с Хобби едва ли не дольше остальных присутствующих, потому что ее след соседствовал со следом режиссера на Тропе Славы, что на Голливудском бульваре, и потому что она могла в любое мгновенье на глазах у всех заняться лесбийской любовью с любой из проституток или с танцовщицей.
Хобби, в джинсах и в рубашке, подпоясавшись полотенцем, демонстрировал публике поросшую густой шерстью и увешанную множеством золотых украшений грудь. Приветствуя прибывающих гостей, он простоял так не менее часа. Но сейчас он уже уселся за стол с монсиньором Мойнихеном, Боливией, Поросенком, Евой, Джибной и Конски (возможно, четверо из вышеперечисленных и были его подлинными друзьями), а также со сценаристом по имени Джек Тенсас, который, по слухам, начал в последнее время терзаться определенными сомнениями. Они углубились в беседу, устроившись на низеньких диванчиках вокруг костра. Одни ели, другие пили, третьи не делали ни того, ни другого.
– Хочешь убить меня, валяй убивай, имеешь полное право, – провозгласил Хобби. – Не хочешь делать со мной ужастика, значит, не делай…
– Если бы это было традиционной картиной, Пол…
– … я не против.
– … я бы отнесся к этому несколько по-другому, а так…
– … я уж найду себе кого-нибудь. Кого-нибудь помоложе. И подешевле.
– … а ты опять за свое. Резать заживо истошно орущих девок…
– Я хотел оказать тебе услугу, Джек, потому что поговаривают, что у тебя трудности.
– У меня были непредвиденные расходы.
– Мне кажется, ты прав, Джек, – сказала Ева.
– В чем это он прав? – изумился Хобби. – В том, что и у него были непредвиденные расходы? Прав в том, что я занялся все той же никому не нужной херней?
– Неужели тебе хочется снять еще одну чудовищную картину, действие в которой разворачивается словно на скотобойне? – спросила Ева. – Если так, то мне кажется, что Джек прав. Почему бы тебе для разнообразия не искромсать парочку мужчин? А женщин хотя бы раз оставить в покое?
– Я так и сделаю. Ради всего святого, Ева, ты ведь знаешь, что я играю по всем правилам. Я женщинами не ограничиваюсь. Я и мужчин истязаю тоже. Тебе бы следовало знать, что я действую в старых добрых традициях Гранд Гинболь.
– О чем это он? – вполголоса спросил Поросенок у сидящего рядом с ним Джибны.
– Французское кабаре с элементами ужаса, насилия и садизма, в прошлом столетии оно пользовалось большой популярностью, – пояснил Джибна.
– Вроде кина, которое снимает Хобби?
– Вроде того.
– Оставь свои шутки, Пол, – сказала Ева. – Дай нам передохнуть. Единственная традиция, которой ты придерживаешься, – это традиция извлечения максимальных доходов. А если ты сам ловишь на этом кайф, что ж, тем лучше для тебя.
– А чем мне, по-твоему, заниматься? Снимать комедии о проделках близнецов? Или документальные фильмы для благотворительных нужд? Хочешь, чтобы я пошел по миру?
– Это было бы мило, – вступился монсиньор Мойнихен. – Я не о том, чтобы вы пошли по миру, Пол. Я о том, что неплохо бы вам время от времени использовать собственный талант и возможности во благо людям.
– Во славу Святой Церкви?
– Мы могли бы воспользоваться вашей помощью.
– Но я даже не католик.
Монсиньор Мойнихен улыбнулся улыбкой, воспламеняющей женские сердца во всем городе – и множество мужских сердец, втайне вздыхающих о том, что они не женские.
– Стоит вам перейти в нашу веру, и у меня всегда найдется время для вас.
– Перейти – но откуда? Я не принадлежу ни к одной из конфессий.
– Все мы во что-то веруем, Пол. Хотя многие из нас об этом и не догадываются.
– Ну, хорошо, допустим, я помогу церкви, но как? Без сцен насилия. Без крови. Без истязаний. Верно?
– Да уж, пожалуйста.
– То есть вам хочется чего-нибудь для просмотра в семейном кругу?
– Совершенно справедливо.
– И чтобы дети смотрели?
– Вот именно.
– Значит, нельзя показать ничего такого, из-за чего детишкам приснились бы страшные сны. Никаких вырванных из груди кровоточащих сердец, верно ведь? Никаких голых отроков, пронзенных стрелами, правда?
– Вы смеетесь…
– И уж тем более этого отрока, пронзенного стрелами, нельзя будет распять на кресте? Никакого богохульства, правда?
– Послушай, Пол, хватит тебе…
Боливия заерзал на месте, нервно поглядывая на монсиньора и в то же самое время старясь выставить на всеобщее обозрение массивный золотой крест на груди.
Злоебучий дикарь из злоебучих джунглей хочет показать себя злоебучим католиком, подумал, наливаясь гневом, Хобби. Но у него не было времени на то, чтобы довести до сведения Боливии, что, убивая и запытывая до смерти женщин, крестом на шее похваляться не стоило бы;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41