А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

В конце концов, уже вчистую выдохшись, мы пошли на крайние меры: я и Бабек, став по бокам упрямого животного, приподняли намокшие и потому невероятно тяжелые вьючные укладки с золотом, а Кивелиди, сделав паузу, бросил увесистый камень, целясь в то место, где смыкались задние ноги и брюхо осла. Осел невообразимо обидевшись, мгновенно вскочил на ноги и побрел к берегу. Сергей же, отброшенный мощным толчком передних ног животного, упал в воду и скрылся с наших глаз.
Мы пошли за ним сквозь дождь и метров через десять увидели его, выковыривающего что-то из дна реки. Это был мой молоток! Старый добрый молоток! С наконечником, снятым с ледоруба, с наваренной муфтой, с ручкой из крепкого, витого иргая, пропитанной многократно машинным маслом! Двадцать лет назад, переправляясь вброд километром выше, я выпустил его из рук...
Выбравшись на берег, мы бросились к сакле с неповрежденной крышей. Рядом с ней топтался Житник, не пожелавший расстаться с золотоносными ишаками и потому мокнувший бок об бок с ними. Мы оставили ему Сильного, вошли в саклю и уселись в ней на корточках, изрядно потеснив Федю и менее дружелюбных женщин Среднего Востока. Освоившись, Наташа принялась недоуменно разглядывать помещение.
– Неужели здесь люди жили? – спросила она Бабека, подняв глаза к заплесневевшим потолочинам.
– Не только жил, но рожал тоже, – ответил он, протянув Наташе валявшуюся в углу разломанную детскую кровать-колыбельку. Деревянная, когда-то раскрашенная яркими красками, она притягивала взоры и рождала у девушек умиленные улыбки.
– А зачем тут отверстие посередине сделано? – рассматривая кроватку, удивилась Наташа.
– Детский жопа там торчит. Маленький матрас, простыня тоже с дырка делают. Удобный очень, когда дети очень многа. Ребенка прямо в дырка писает и какает. Мама не нада билье савсем менять... Еще ребенок мала кричит – никогда не мокрий...
– А если мальчик? Они ведь верх писают? Фонтанчиком? Неужели их на животе все время держат?
– Если мальчик, то пиписка турубка одевают. И он в этот турубка все время писает, пока ходить не будет.
– Да... – протянула озадаченная Наташа, оглядывая неровные каменные стены, сырой земляной пол и запотевший потолок. – И тут детки бегали, а самый маленький лежал с голой попкой в этой колыбельке и писал в трубку. И горько плакал...
В это время ливень ослаб, а через минуту и вовсе прекратился. Дырявую сланцевую крышу сразу же заткнула небесная синь.
Мы высыпали наружу и, сломав на дрова оконные и дверные рамы одного из обвалившихся домов, разожгли на галечном берегу костер. Однако, как только он разгорелся, его пришлось перенести повыше – река угрожающе вздулась, и воды ее все ближе и ближе подбирались к нам.
Через двадцать минут наша одежда практически полностью высохла, и мы смогли продолжить путь.
Перед уходом предусмотрительный Бабек срубил с тальника, росшего посередине кишлака, несколько стоек для палаток и пару толстых сухих ветвистых сучьев на костер. Стойки он вручил нам в качестве временных посохов, а сучья прикрепил за комли к бокам одного из ишаков.
Уходя из кишлака, я оглянулся, чтобы напоследок еще раз проникнутся его очарованием. Но в глаза бросился тальник с обрубленными и обломанными ветвями. Вот так вот всегда... “Перед нами все цветет, за нами все горит”...
Когда мы отошли от кишлака метров на пятьсот и начали взбираться на надпойменную террасу, Бабек вдруг закричал, указывая пальцем в сторону Тагобикуля: “Смотри, смотри – мост ломался, в река падает!”.
Мы все враз обернулись и увидели корявые бревна, несущиеся в коричневом пенящемся потоке...
9. Последний привал. – Появляются гости. – Бабек спасает Фатиму. – Банкет на пленэре.
Меньше, чем через час наш караван прибыл на место последнего привала. Свернув с зиддинской тропы вправо, мы очутились в узком уютном ущелье, в верховьях которого был перевал, вернее седловина, ведущая к Пиндару. Солнце уже падало к горизонту, горы, ожившие в косых его лучах, притягивали глаза своей спокойной красотой.
Люблю горы. Мне подолгу приходилось работать в тайге, тундре, пустыне и в промежутках между ними.
Тайга давит, в ней ты как пчела в густой и высокой траве; она красива извне, сбоку. Особенно в Приморье, когда ободранный колючками аралии и элеутерококка, облепленный энцефалитными клещами вываливаешься из нее на высокие, изумительно красивые берега Японского моря.
А тундра... Я знал людей, которые подолгу рассказывали о прелестях ее просторов. Но любоваться ей лучше с вертолета, как впрочем, и пустыней – они не любят людей.
Землю оживляют горы... Горы – это музыка природы, главное ее движение... Эта музыка, зарождается в глубине Земли и все гладкое, ровное, поверхностное вздыбливается и устремляется к небесам. Да, на это требуются миллионы лет... И потому эту музыку не услышать, можно лишь почувствовать отдельные ее ноты, вернее отголоски этих нот – шум горного потока, гул землетрясения, шепот лавины!
Горы – это сама жизнь, в них есть верх, и есть низ. Ты стоишь внизу и знаешь – ты можешь подняться на самый верх, не в этом месте, так в другом. И наверху ты знаешь, что здесь ты не навсегда. Там это сразу становится понятным – наверху нельзя быть всегда. Не нужно быть всегда... Человек должен спускаться.
Как только мы развьючили ишаков, Сергей потребовал сдать ему все автоматные рожки и ружейные патроны.
– А появится кто из Дехиколона, один воевать будешь? – съехидничал недовольный его требованием Юрка.
– Буду, Юра буду! – решительно ответил Кивелиди, складывая боезапас в свой рюкзак. Все это я закопаю. Сначала – под своим местом у костра, потом – под спальником в палатке. Перепьетесь – передеретесь, постреляете друг друга, а зачем мне столько желтизны одному?
– Чему быть – того не миновать, – проговорил Житник себе в нос и, поворчав, улегся дремать на прогретой за день траве.
– Так, с последствиями предстоящего банкета Серый разобрался, – обратился я к друзьям, начавшим разбирать рюкзаки. – Теперь надо подумать о нем самом. Я имею в виду – чем закусывать будем? “Завтраком Туриста” под белым соусом от Фатимы?
– Евгений, давай я плов делать будем? Смотри, что у Фатима и у Нур в рюкзак был, – сказал Бабек, с улыбкой вытаскивая из вещмешка и рюкзаков увесистые целлофановые пакеты с рисом, морковью и луком.
– А масло, мясо?
– Масло тоже есть! – ответил Бабек, доставая из бокового кармана другого рюкзака хлопковое масло в бутылке из-под шампанского. – И мясо – баранина, два задний нога есть! Все есть! Нур мне говорил: “Люблю плов кушать!” И главный – хороший такой алюминиевый казанчик есть. На пятнадцать человек хватит!
Понятно, мы возражать не стали и принялись за дело. Пока Бабек с разбуженным и потому недовольным Юркой ходил ломать арчу на дрова (привезенных сучьев на приготовление плова не хватило бы), мы развьючили ишаков, закопали мешочки с золотом (да, теперь они нам казались не мешками, а мешочками – такие они были маленькие!) рядом с очагом и кое-как, на одну ночь, поставили две палатки.
Скоро посреди лагеря в очаге пылал костер, в казане кипело масло, повсюду распространялся многообещающий запах жареного мяса и лука. Лейла с матерью и теткой перебирали рис, Бабек ушел за водой к ближайшему роднику (вода в ручье после недавнего ливня была мутной), Юрка опять лег спать, а мы с Наташей развернули медпункт.
Я уже забинтовывал Федину голову бинтом, найденным в аптечке Нура, когда вдалеке на зиддинской тропе со стороны перевала появились двое.
Увидев их, Сергей бросился к прерывистой скальной гряде, отделявшей наш лагерь от становившейся слишком уж оживленной тропы; я побежал за ним. Мы залегли за камнями и стали ждать приближения неизвестных. Они только что скрылись за невысоким, но протяженным холмиком и должны были появиться из-за него минут через пять. В это время за нашими спинами послышался тяжелый топот и через пару секунд рядом со мной упал Юрка. Автомат у него был с рожком.
– За три минуты отрыл! Молодец! Я их полчаса почти закапывал, – усмехнулся Сергей, искоса разглядывая Юрку. – В следующий раз патроны из рожков выщелкивать придется ...
– Яма зато осталась! Щас мы кого-то в нее прикопаем...
– Не фига! – привстал я в изумлении. – Похоже, эта парочка поможет нам услышать, как гремит опустевшая канистра! Смотрите! Ведь это Лешка Суворов ковыляет! – А второй – Толька Зубков, точно!
* * *
Зубков был приятелем моих приятелей и капитаном милиции. Работал по организованной преступности, вид имел далеко не атлетический, но был невероятно силен и ловок. Напившись пьяным, часто бил себя в грудь и кричал: “Я мент! Мент я!” Чем, по-моему, выражал одновременно и гордость и стыд за свою профессию. Вообще-то фамилия у него была не Зубков, а Зубко, то есть он был украинцем, и потому Ксения, украинка по отцу, его обожала. Женат он был, и счастливо женат, на симпатичной полукореянке, полутатарке, имел двоих детей и боготворил Высоцкого. “И того купить, и сего купить, а на копеечку – уж разве только воду пить...” – пел он жене в день получки.
Я выскочил из-за укрытия и, приветственно размахивая рукой, пошел навстречу гостям. Они настороженно остановились, но, узнав меня, также замахали руками. Спустя несколько минут мы уже похлопывали друг друга по плечам.
– Ну, как, братцы? Нашли? Не пустые? Нашли золото? – спросил Суворов, волнуясь и хватая нас за рукава.
– Нашли, факт... До вашего здесь чудесного появления килограмм по тридцать на каждого было, – прищурившись, ответил ему Житник.
– Ты это брось! – обратился я к нему. – Это Толик, мент всамделишный. С его удостоверением мы мигом проскочим от Зиддов до города, и остановки на постах будут секунд по десять, не больше. Он еще и на колесах, наверное. Да? – спросил я у Толика, с интересом рассматривавшего Юрку.
– Конечно. У меня там классный чехарак с решетками на окнах. Мы, хлопци, веников не вяжем. Все зробим как надо. Пошли скорее в лагерь. Смотрите, Лешка едва на ногах стоит, как бы с копыт не свалился.
– Да ладно тебе! – окрысился Суворов.
– Говорил ему в Зиддах: “Подожди в чайхане, пока я смотаюсь!” – продолжил Зубков, посмеиваясь. – А он говорит: “Мне эта чайхана без разлива еще на практике надоела! Целыми днями, – говорит, – вместо маршрутов в очко здесь резались...
– А почему вы решили сюда идти? – поинтересовался Житник. – Договаривались же, что Лешка в Зиддах ждать будет?
– Там сейчас солдат больше чем на границе... – посуровев, ответил Анатолий. – Вы ведь не знаете, что полковник Оманкельдыев вынырнул из Узбекистана, побил на юге тьму людей и идет сейчас на Душанбе... Его передовой отряд уже на Анзобе... Крошат всех подряд...
– А ты как? – спросил его Сергей удивленно. – Ведь всех ваших, наверное, под ружье поставили?
– Да я до всего этого отпуск взял... Мы только в Зиддах обо всем узнали...
– Ну и дела... – покачал головой расстроенный Сергей. – А у нас тоже сплошной цирк...
– Какой цирк? – испугался Суворов.
Сергей рассказал о наших злоключениях.
– Жалко меня с вами не было... – посерьезнев, сказал Зубков. – Пошли, что тут на дороге стоять? Мы коньячку армянского с собой прихватили. А то что-то вас не понять... Каторга, Федя летает, Бабек стреляет, а какой-то Абдурахманов в это время появляется... Рекбус прямо.
* * *
Абдурахманов с наемниками в это время стоял на берегу раздувшегося Тагобикуля. Ветерок, веявший со стороны зиддинского перевала, доносил до них сладковатый запах арчового дыма. Абдурахманов знал, что это Кивелиди с приятелями устроил привал... И сейчас отмечает свой успех пловом и специально припасенной для этого случая водкой.
“Не буду торопиться... – подумал он, с удовольствием втягивая в себя приятный запах дыма. – Пусть повеселятся перед смертью...”
– Как переправляться будем, начальник?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57