А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

А когда Чихай подписал все бумаги, передающие ей, как многолетней сожительнице, все его имущество, она и вовсе стала рачительной хозяйкой и начала кормить бывшего своего владетеля куриным бульоном, да и не с импортных ног, а с домашних подмосковных курочек.
Лихоносов же, попив всласть хозяйкиного вина, занялся делом, которое и привело его в тихие болшевские места. Когда бывший мафиози пришел в сознание, Лихоносов отослал Аню в гостиную зубрить латынь и объяснил ему, что он, Чихай, хороший человек, и единственная его забота – это жить среди хороших людей.
Нет, Лихоносов не перегнул палку. Он знал, что если в сердце человека живет твердое желание быть хорошим и жить среди хороших людей, то такой человек, в конце концов, либо уходит в тайгу, в пустошь, либо становится презираемым правозащитником. Если, конечно, не становится революционером. Он знал, что твердость в желаниях делает человека идеалистом, никчемным и порою вредным, и потому поселил в сердце, а точнее в сознании Чихая смутное желание быть хорошим и жить среди хороших людей. Поселил, потому что твердо знал, что смутные желания время от времени вырывают людей из трясины обыденщины и заставляют ходить по миру в разные стороны, ходить с широко раскрытыми глазами; он знал это, и потому сразу сказал, что надо куда-то идти, ну, хотя бы в Воронеж.
– Я бы сам отправился в Воронеж, – смущенно улыбался Лихоносов Чихаю, – но вот ведь беда – не могу я себе трепанацию сделать, это ведь не автопортрет писать. Так что поезжай один, но прежде выполни одну мою просьбу, я ведь заслужил.
– А что я могу сейчас сделать? – ответил Чихай, улыбаясь призрачной улыбкой только что родившегося человека.
– Я не знаю, – почти так же улыбнулся Лихоносов и стал ему объяснять суть своего дела. – Понимаете, – сказал он, – мне кажется, что в нашей с вами жизни, а может, в смутных желаниях, была женщина, много на нас повлиявшая. Я уверен в этом хотя бы потому, что ваше прозвище или фамилия что-то для меня значит. Я много пью, а иногда – очень много, и потому не могу отделить фантазии от фактов и прошу вас мне помочь.
– А что вам являлось в фантазиях? – спросил Чихай, после того, как в его мозгу, освобожденном от опухоли, что-то памятно-мысленное образовалось.
– Конечно, женщина... Мне иногда кажется, что я сделал одну женщину счастливой, и потом что-то плохое с ней случилось. Это не дает мне покоя.
– А как вы ее сделали счастливой? Хирургически?
– А как еще? По-другому я не умею...
Как мы уже говорили, память Чихая пострадала не полностью. Слова Хирурга, послужили для его мозга катализатором. Он вспомнил Дашу и подробно рассказал о ней Лихоносову. Рассказав, попытался оправдаться:
– Когда я увидел ее впервые , я понял, что она – это травинка, закатанная асфальтом. Такая же, какой я себя чувствовал, когда еще мог чувствовать. И мне захотелось ее освободить... А как я мог это сделать? Только по-своему...
Хирург повинно улыбнулся.
– Увидев ее, я тоже это понял, и тоже захотел освободить по-своему... И вот теперь, она, красивая от меня и уверенная от вас, пропала...
– Вы хотите, чтобы я ее нашел?
– Да... Но честно говоря, не представляю, как вы это сделаете в нынешней своей ипостаси.
– Вы говорили, что я был преступным авторитетом...
– Да. Это факт, известный в этих краях каждому ребенку.
– У меня, наверное, были друзья. Попрошу Владимира Константиновича связать меня с ними.
Позвали Владимира Константиновича. Он согласился помочь, Алиса, пришедшая с ним, тоже не возражала. Потом они ушли к себе. Там Владимир Константинович, просветленный любовницей за пять минут, решил ни к кому не обращаться, а поискать Дашу самостоятельно.
89. Он был доволен.
Бывший повар в тот же день поехал на Крутую. Его расторопность была вознаграждена – серьезный и очень курносый молодой человек заколачивал калитку гвоздями-сотками.
– Вы меня извините, но я, кажется, вас не знаю, – сказал ему Владимир Константинович, вежливо, но с металлическим блеском в глазах.
– А почему вы должны меня знать? – набычился парень.
– А потому что этот дом принадлежит не вам, а одной весьма примечательной даме.
Серьезный и очень курносый молодой человек молчал, и Владимир Константинович решил навести тень на плетень.
– Вы не очень напрягайтесь, – ласково улыбнулся он. – Дело у меня к вам очень простое, ну прямо очень простое, если, конечно, не плевое.
– Вы кто? – спросил парень.
Владимир Константинович увидел у него в глазах желание, чтобы он, Владимир Константинович, был из серьезных компетентных государственных органов, которые не любят длительных следствий, открытых процессов и публичной полемики.
– Я из одной серьезной компетентной организации, которая не любит длительных следствий, открытых процессов и публичной полемики, – ответил он, соответствующе глядя. – Вы успокойтесь и скажите мне те тридцать слов, которые я хочу услышать, и которые настроят нас на взаимоприятный лад.
– Неделю назад ко мне пришел человек, – начал рассказывать парень, глядя прямо в глаза гражданину из компетентных органов, чтобы тот не подумал, что он обманывает. – Он предложил три тысячи долларов за то, чтобы я некоторое время пожил на своей бывшей даче. И всем говорил, что она всегда была моей.
– Замечательно сказано! – восхитился Владимир Константинович – Ровно тридцать слов! Теперь расскажите все, что знаете.
– Весной на нашу городскую квартиру по объявлению по продаже дачи приходила женщина, очень некрасивая. Я пожалел ее и сбросил пятьсот долларов, продал всего за четыре тысячи. Три дня назад к калитке подошла хорошо одетая и очень красивая женщина в бриллиантовом колье. Она была удивлена, увидев меня. Маме она сказала, что почерк на объявлении по продаже дачи – оно висело на калитке, – показался ей знакомым. Уехала она на белом "Кадиллаке" с видным мужчиной. Мама говорила, что он выглядел озабоченным, как будто собиралась гроза. Машину сопровождал джип, полный охранников. Номеров я не запомнил. Это все, что я знаю.
– Спасибо и за это. Кстати, вы не хотите поменять профессию? Нам в этом районе нужны люди на наружное наблюдение. Будете получать триста долларов практически ни за что?
– Нет, спасибо, я сам как-нибудь.
– Тогда всего вам доброго. Забудьте обо всем. Привлекать вас в качестве свидетеля мы вас не станем.
Владимир Константинович был доволен. Он вспомнил вопрос Даши: "Вы каких наук повар?" "Не только кулинарных, не только", – улыбался он, выезжая из поселка.
90. Ресторан в Майами или ребеночек в Ницце.
Алиса, послушав отчет любовника, задумалась. Ей стало ясно, что Дашу просто "кинули". "Прикупили" на ее счастье. И сделал это человек, который ездит на "Кадиллаке" и, вне всякого сомнения, сидит на мешках с акциями "Газпрома" и РАО ЕС.
Ей стало нехорошо. Эта драная курица с кривыми ногами стала королевой и в греческих соболях валяется на диванах в белом "Кадиллаке"!
– Ты чего? – удивился Владимир Константинович расстроенному виду подруги.
– Если мы все это не используем, то грош нам цена... – ответила Алиса, убирая с лица кислый вид и напуская мертвенность.
– А стоит ли? У нас ведь есть все?
– Это у нее есть все. А у нас есть дом, который не на что содержать, хоть коммуналку из него открывай, и есть ресторан, едва себя окупающий.
Алиса посмотрела так, что Владимир Константинович понял, что дом и ресторан есть у нее. А он ей нужен, пока будет делать то, что она скажет. Ему не хотелось устраиваться в третьеразрядный ресторан поваром или даже жарить на улице некачественные чебуреки из пропавшего мяса, и он настроился на конструктивный лад.
– Ты предлагаешь ее выкрасть?
– Да. Мы ничем не рискуем. Это дело задумали они, то есть Хирург с Чихаем. И если оно пойдет не так, как мы хотим, то возьмут их. Я сделаю что-нибудь, ты сделаешь, и сомнений в этом не будет.
– Так... – раздумывая, закусил губу бывший повар. – Обрисуем, однако, ситуацию. Один богатенький буратино увидел на улице или кафе несравненной красоты женщину, – Алиса неприятно поморщилась, – и решил развлечься. Наверное, это было в кафе, и он что-то такое услышал. И в его голове созрел будоражащий кровь сюжет. И он претворил его в жизнь...
– Любишь ты красиво говорить, – прервала его Алиса. – Давай больше трепаться не будем, а сделаем так. Я сейчас позвоню племяннику – у него компьютерная база на все автомашины, и узнаю, за кем в России числятся белые "Кадиллаки". А ты ступай к Хирургу и выясни, что такого мог наговорить этой курице богатенький буратино. Да смотри, осторожнее, лишнего не выболтай. Если все у нас выгорит, откроем в Майами ресторан под названием "Бедная Гортензия" и ты будешь в нем шеф-поваром.
Владимир Константинович посмотрел обиженно, и Алиса его успокоила:
– Или, если хочешь, ребеночка в Ницце родим.
91. Он полюбил и выдумал.
Гортензия Павловна начинала понимать, что в рай она попала своеобразно.
Ее женский ум верно понял фразу Флоры "Просто вы, наверное, раньше общались с мужчинами, в которых было много женских гормонов, и потому они много говорили, думали и кокетничали на философские темы". Так можно было сказать только о Лихоносове, болтуне и кокетке, не по годам густые волосы которого, а также склонность к алкоголю, свидетельствовали в пользу того, что в нем вовсю гуляют женские гормоны.
Она начинала понимать виртуальность нового своего мира, и чувство благодарности поднималось в ее сердце. "Он обманул меня, – думала она, гуляя в парке среди статуй, до синевы помороженных русской зимой. – Он полюбил, и как сказочный принц, выдумал мне жизнь и наполнил ее женскими радостями. Какая же он лапушка! О господи, как будут сверкать мои глаза, сверкать от счастья, когда я его увижу!
Сверкать?
Нет, все надо принимать, как должное. Я же красива, как никакая другая женщина! Я получаю свое! И он должен понимать, он не должен забывать, что на свете есть много людей, которые сочтут за счастье положить к моим ножкам все свое достояние!
А эта его мамочка? А если она пиранья, и все ее не любят именно за это? Он сказал, что на Пасху она приедет ненадолго.
Ненадолго... Пиранье много времени не нужно.
92. Подстраховался.
Владимир Константинович нашел Лихоносова, конечно же, в баре. Он сидел за столиком, на котором топтались в нетерпении бутылки иноземных вин, и решал, с которой их них пообщаться в первую очередь.
– Третьим будешь? – улыбнулся пьяница бывшему шоферу Бормана, решив начать с "Бордо" восемьдесят девятого года.
– А кто второй? – улыбнулся Владимир Константинович, усаживаясь напротив.
– Второй – это я. А она, – взял он "Бордо", – первая.
Владимир Константинович открыл бутылку, и они выпили по стакану.
– Ну, что-нибудь выяснил? – спросил Лихоносов, нутром наслаждаясь победной поступью выжимок французского лета.
– Да. Выкрал ее один богатенький нефтепромышленник. И, похоже, она не знает, что ее присвоили за копейку. Ничего не скажешь по этому поводу?
Лихоносов, насупившись, – он все вспомнил, – налил еще по стакану и сказал, мрачно рассматривая опустевшую бутылку:
– Знаешь, давным-давно читал я один китайский рассказ. Там один человек, естественно, китаец, много говорил. В годы Великого кормчего и "Великого скачка". И от его речей отправили на перевоспитание лучшего друга, потом еще кого-то. А когда отправили отца, он взял опасную бритву и натуральным образом отрезал себе язык. Так вот у меня сейчас острое желание взять бритву и сделать то же самое...
– А можно конкретнее? – поднял стакан Владимир Константинович.
– Можно, – ответил Лихоносов, механически чокнувшись.
Они выпили и Владимир Константинович, узнал о реальном и виртуальном мирах, о кадушках, шлангах и дискетах, о том, как Лихоносов задурил голову Козлову-старшему, как отправил в Воронеж Гогу Красного, и как это все повлияло на Дашу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39