А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Говорят, что он как-то взялся за хомут и вытащил из болота одно из этих бедных животных.
– Я слышала, что это был теленок хавла, государь.
– Ну и что? Теленок хавла весит больше человека, – резко сказал король. – И потом, вы что, присутствовали при этом, доктор?
– Нет, государь.
– Не присутствовали. – Король с выражением печали на лице уставился куда-то вдаль. – Но вы правы, я думаю, это был теленок. – Он снова вздохнул. – Летописи рассказывают, что в старину короли поднимали хавлов – заметьте, взрослых хавлов – над головой и швыряли их во врага. Зифигр из Анилоса разорвал дикого эртетера на две части голыми руками, Сколф Сильный одной рукой оторвал голову чудовищу Груссенсу, Мимарстис Сомполианский…
– Может быть, это просто легенды, государь? Король замолчал, несколько мгновений смотрел прямо перед собой (признаюсь, что душа моя ушла в пятки), потом повернулся к доктору, насколько то позволяли ее манипуляции – она продолжала накладывать повязку.
– Доктор Восилл, – тихо сказал он.
– Государь?
– Не смейте прерывать короля.
– Разве я прервала вас, государь?
– Прервали. Кто вас воспитывал?
– Но ваш…
– Вас что, на этом вашем архипелаге, где царствует хаос, ничему не учат? Неужели у вас не прививают никаких манер вашим женщинам и детям? Неужели вы там настолько выродились, что не имеете представления, как нужно себя вести по отношению к вышестоящим?
Доктор нерешительно смотрела на короля.
– Можете отвечать, – сказал он ей.
– Островная республика Дрезен во всем мире известна своими дурными манерами, – сказала доктор, всем своим видом демонстрируя смирение. – Мне стыдно, но должна сказать вам, что я еще считалась одной из самых воспитанных. Приношу свои извинения.
– Мой отец приказал бы высечь вас, Восилл. И если бы решил пожалеть вас, то лишь как иностранку, незнакомую с нашими обычаями.
– Я благодарна вам, что вы своим милосердием и пониманием превосходите вашего благородного батюшку, государь. Я постараюсь больше никогда не прерывать вас.
– Хорошо. – Король снова принял величественную позу. Доктор заканчивала бинтовать его руку. – В старые времена и манеры были лучше.
– Не сомневаюсь, государь.
– Старые боги жили среди наших предков. То были героические времена. Тогда еще можно было совершать подвиги. Мы еще не утратили нашей силы. Мужчины были величественнее, отважнее и сильнее. А женщины – красивее и грациознее.
– Не сомневаюсь, что все было так, как вы говорите, государь.
– Тогда все было лучше.
– Именно так, государь, – сказала доктор, разрывая надвое конец бинта.
– Все стало… хуже, – сказал король и еще раз вздохнул.
– Ну вот, – сказала доктор, завязав бинт узлом. – Так вам лучше, государь?
Король подвигал запястьем и предплечьем, разглядывая забинтованную руку, потом опустил рукав халата на повязку.
– И когда я теперь смогу снова фехтовать?
– Вы сможете фехтовать завтра, только осторожно. Боль подскажет вам, когда остановиться.
– Хорошо, – сказал король и похлопал доктора по плечу, отчего ей пришлось сделать шаг в сторону. Однако на лице у нее появилось выражение приятного удивления. Мне показалось, что на щеках вспыхнул румянец. – Хорошая работа, Восилл. – Он смерил ее взглядом. – Жаль, что вы не мужчина. Вы бы тоже могли научиться фехтовать, а?
– Вы правы, государь. – Доктор кивнула мне, и мы начали собирать ее врачебные инструменты.
Семейство больной девчонки обитало в двух грязных, вонючих комнатах под самой крышей тесного и обветшалого дома на Холмах. Когда мы добрались, улица превратилась в стремительный коричневатый поток.
Консьержка не заслуживала этого прозвания. То была жирная пьяная фурия, отвратительно пахнущая сборщица мзды, потребовавшая монетку под тем предлогом, что мы, придя с улицы, принесли много слякоти, а значит, добавили ей работы. Судя по состоянию коридора (или той его части, которая была видна в сумеречном свете единственного светильника), отцы города вполне могли взимать с нее плату за то, что грязь из коридора выносится на улицу, но доктор только пробормотала что-то под нос и полезла за кошельком. Тогда мегера потребовала монетку еще и за то, что она пропустит с нами наверх хромоножку. Я знал, что лучше помалкивать, а потому довольствовался тем, что просверлил жирную каргу гневным взглядом.
Узкая, скрипучая, шаткая лестница вела нас через букет зловоний. Я поочередно ощущал вонь сточной канавы, навоза, немытых человеческих тел, гнилой пищи, отвратительных кухонных запахов. Этой мешанине сопутствовали шумы – оглушительные завывания ветра снаружи, детский плач, казалось доносившийся из всех комнат, крики, проклятия; а из-за одной полуразбитой двери доносились глухие удары, служившие, видимо, доводами в споре. К этому примешивался жуткий вой скотины, привязанной во дворе.
Одетые в тряпье дети носились перед нами по лестнице, крича и визжа, как животные. Люди, сгрудившись на переполненных и плохо освещенных лестничных площадках каждого этажа, разглядывали нас, отпускали замечания по поводу докторского плаща и содержания ее большого черного саквояжа. Пока мы шли, я прижимал ко рту платок, жалея, что не надушил его перед уходом.
Наконец мы добрались до последнего пролета, где ступени казались еще более шаткими: я готов поклясться, что верхняя часть этой мусорной кучи просто-таки раскачивалась на ветру. И уж конечно, меня мутило, и голова кружилась.
В двух тесных, набитых людьми комнатах, куда мы поднялись, летом, наверное, стояла страшная жара, а зимой – не менее страшный холод. В первой комнате гулял ветер, с воем проникая сквозь два маленьких окошка. Там, видимо, никогда не было замазки – одна рама со ставнями. От ставней давно уже ничего не осталось, скорее всего, их сожгли в холодную зиму, а хлипкие створки рамы не сдерживали ни ветра, ни дождя.
В комнате теснилось десять или больше человек – от младенцев, которых держали на руках, до древних стариков: все они лежали на полу или на нарах. Пустыми глазами они смотрели, как мы вместе с хромоножкой, приведшей нас на эту помойку, быстро прошли в следующую комнату, отделенную дырявой занавеской. За спиной у нас переговаривались люди, сипло и шепеляво, – эти звуки могли быть как местным диалектом, так и иностранным языком.
В этом помещении было темнее, и, хотя ставни отсутствовали и здесь, к раме тут были приколочены плащи и куртки, раздуваясь от ветра. Дождевые капли просачивались сквозь ткань и струйками стекали по подоконнику на пол, где собирались лужи.
Пол был неровный и какой-то покатый. Мы находились на этаже, пристроенном к уже существовавшему дешевому жилью домовладельцами и обитателями, которые экономию ставят выше безопасности. Из-за стен доносились глухие постанывания, а откуда-то сверху – резкий скрип и треск. С провисшего потолка в нескольких местах на грязный, покрытый соломой пол капала вода.
Плотная растрепанная женщина в отвратительно грязном платье встретила доктора громкими причитаниями, воплями и хриплыми иностранными словами. Она провела ее мимо массы темных, дурно пахнущих тел к низкой кровати в дальнем конце комнаты под наклоненной стеной, где сквозь обваливающуюся штукатурку зияли планки. Что-то побежало по стене и исчезло в длинной трещине под потолком.
– Давно это с ней? – Доктор склонилась у лампы перед кроватью, открывая саквояж.
Я подошел поближе и увидел лежащую там худую девочку в лохмотьях: лицо серое, темные волосы прилипли ко лбу, под трепещущими, подрагивающими веками пучатся глаза. Все ее тело сотрясалось на кровати, голова дергалась, а мышцы шеи время от времени спазматически напрягались.
– Ох не знаю, – застонала встретившая доктора женщина в грязном платье, от которой, помимо вони немытого тела, исходил приторный запах болезни. Женщина тяжело опустилась на драную соломенную подушку у кровати, отчего та расползлась еще больше. Отодвинув локтями собравшихся вокруг людей, она обхватила голову руками. Доктор тем временем пощупала лоб ребенка и приоткрыла одно веко. – Может, целый день, доктор, не знаю.
– Три дня, – сказала худенькая девочка. Она стояла рядом с изголовьем кровати, обхватив руками тоненькую талию хромоножки.
Доктор посмотрела на нее.
– Ты кто?…
– Ановир, – ответила девочка. Она кивнула на больную, которая выглядела чуть старше. – Зи – моя сестренка.
– Нет-нет, не три дня. Ах, моя бедная маленькая девочка, – сказала женщина на соломенной подушке – она раскачивалась назад-вперед и мотала головой, не поднимая глаз. – Нет-нет-нет.
– Мы хотели послать за вами раньше, – сказала Ановир, переводя взгляд с растрепанной женщины на испуганное лицо хромоножки, которую она обнимала, а та обнимала ее, – но…
– Ах, нет-нет-нет, – стенала толстуха из-под прижатых к лицу ладоней.
Некоторые дети перешептывались на том языке, который мы слышали в первой комнате. Женщина провела своими толстыми пальцами по всклокоченным волосам.
– Ановир, – мягким голосом сказала доктор девочке, обнимавшей хромоножку. – Можешь ты взять кого-нибудь из своих братьев и сестер, быстренько добежать до гавани и найти торговца льдом? Принеси мне льда. Не обязательно в красивых ровных плитках. Ломаный меня устроит даже больше. Вот. – Доктор вытащила из кошелька несколько монеток. – Кто хочет пойти? – спросила она, оглядывая множество печальных, по большей части юных лиц.
Быстро отобрали нескольких человек, и доктор вручила каждому по монетке. Мне показалось, что это многовато за лед в такое время года, но доктор в таких делах совершенно неопытна.
– Сдачу можете оставить себе, – сказала она детям, в глазах которых вдруг загорелось нетерпение, – но каждый должен притащить столько льда, сколько сможет поднять. Не говоря обо всем прочем, – сказала она, улыбаясь, – вы от этого станете тяжелее, и ветер вас не унесет. Ну, бегите скорей!
Комната тут же опустела, в ней остались только больная девочка на кровати, толстая женщина на подушке (насколько я понял – мать больной), доктор и я. Сквозь драную дверь-занавеску к нам заглядывали обитатели первой комнаты, но доктор велела им не соваться.
Потом она повернулась к растрепанной женщине.
– Вы должны сказать мне правду, госпожа Элунд, – сказала доктор. Она дала мне знак открыть саквояж, сама тем временем подтащила больную девочку повыше к изголовью, а меня попросила свернуть соломенную подстилку и подсунуть девочке под голову. Я встал на колени, чтобы сделать это, и ощутил жар, исходящий от больной. – Это и в самом деле продолжается уже три дня?
– Три, два, четыре – кто может сказать! – завопила растрепанная. – Я знаю только, что моя драгоценная дочурка умирает! Она умирает! Ах, доктор, помогите ей. Помогите всем нам, потому что никто другой этого не сделает. – Толстуха внезапно соскочила с подушки, рухнула на колени и зарылась головой в складки плаща доктора, которая расстегивала пуговицы, чтобы снять его.
– Я сделаю то, что смогу, госпожа Элунд, – сказала доктор и взглянула на меня – плащ с ее плеч упал на пол, а девочка на кровати стала что-то бормотать в бреду и кашлять. – Элф, нам понадобится и эта подушка.
Госпожа Элунд поднялась и оглянулась.
– Это моя! – воскликнула она, когда я взял подушку и подсунул ее под голову больной девочки, пока доктор придерживала ее. – А где же я буду сидеть? Я и без того уже отдала ей свою кровать.
– Найдите себе что-нибудь другое, – сказала ей доктор. Она задрала тонкое платьице девочки. Я отвернулся, пока она осматривала промежность, похоже воспаленную.
Доктор наклонилась, развела ноги больной и достала какие-то инструменты из своей сумки. Спустя какое-то время она сдвинула ноги обратно и опустила платье. Потом занялась глазами, ртом и носом ребенка и некоторое время, прикрыв веки, держала ее запястье в своих пальцах.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56