А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

его сабля, печать, письменный стол с его письмами, несколько серебряных тарелок, короче сказать, – много таких вещей, которые вы, я думаю, хотели бы сохранить на память о нем. Вы мне доставите большое удовольствие, если приедете в Гросбуа, – для этого не потребуется времени больше одного дня; вы выберете из этих вещей, что вам захочется сохранить для себя, и тогда моя совесть будет окончательно чиста!
Я пообещал неукоснительно исполнить его просьбу.
– А когда вы приедете? – быстро спросил он.
Что-то возбуждало мое подозрение в тоне его голоса и, мельком взглянув на него, я заметил мимолетный блеск удовольствия в его глазах. Мне тотчас пришли на ум предостережения Сибилль.
– Я не могу явиться к вам, прежде чем окончательно не узнаю, в чем будут состоять мои обязанности по отношению к императору. Когда это будет вполне установлено, я явлюсь к вам!
– Тем лучше! На будущей неделе или недели через две, я буду непременно ждать вас, Луи. Я полагаюсь на ваше обещание, потому что де Лавали никогда не нарушали данного слова!
Я снова не ответил на его жаркое рукопожатие; Бернак сконфуженно отошел и быстро исчез в толпе, становившейся все гуще и гуще. Я по прежнему стоял в углу комнаты, размышляя над зловещим приглашением дяди, как вдруг услышал, что кто-то назвал меня по имени; обернувшись на голос, я увидел высокую стройную фигуру де Коленкура, который приближался ко мне. – Это первое ваше появление при дворе, monsieur де Лаваль? – сказал он очень приветливо, – вы не будете чувствовать себя одиноким, потому что здесь много друзей вашего покойного отца, и многие из них, я уверен, будут рады познакомиться с вами. По словам де Миневаля, вы здесь почти никого не знаете, даже по внешности?
– Я знаю только маршалов, которых видел на военном совете в палатке императора. Я вижу здесь рыжеголового Нея; а вот это Лефевр с его удивительным ртом, Бернадот, с носом, похожим на клюв хищника! – Совершенно верно. А вот это Рапп с его круглой, точно мяч, головой. Он разговаривает с Жюно, красивым, смуглым мужчиной с черными баками. Они плохо себя чувствуют здесь, эти бедные солдафоны!
– Почему? – спросил я.
– Потому что это все люди, вышедшие из низших слоев населения. Высшее общество и его этикет для них страшнее, чем все опасности на войне. В пороховом дыму, в лязге сабель при рукопашных схватках, они чувствуют себя как дома, но стоя здесь с треуголками под мышкой, постоянно опасаясь оборвать дамские шлейфы, принужденные вести разговоры о картинах Давида или пьесах Пассаниэлло, они совершенно изнемогают на этих приемах. Но император не пустил бы их к себе на глаза, если бы они попробовали не явиться ко Двору. Он приказывает им быть солдатами в среде солдат, и придворными при Дворе, но подобные задачи им не под силу. Взгляните-ка вон на Раппа, сколько усилий прилагает
[отсутствует часть текста]
– Она думает, что имеет права на Наполеона, и что поэтому ей должно принадлежать здесь первое место! По сей день сестры Наполеона не могли примириться с мыслью, что Жозефина – Ее Императорское Величество, тогда как они просто Их Высочества.Они все ненавидят ее, и Иосиф, и Люсьен, словом, вся их семья! Во время коронации составляя свиту Жозефины, они попытались показать, что и они кое-что значат, и Наполеону пришлось вмешаться для обуздания их. В жилах этих женщин течет южная кровь, и с ними трудно ужиться.
Но несмотря на очевидную ненависть и презрение родных Наполеона, императрица казалась такою беспечной, так легко и свободно чувствовала себя, обходя гостей. Каждого она обласкала своим мягким взором, ласковым словом. Высокий, воинственного вида человек с бронзовым от загара лицом и густыми усами шел рядом с нею; иногда она ласково клала свою руку на его плечо.
– Это ее сын, Евгений де Богарнэ, – сказал Коленкур.
– Ее сын! – воскликнул я, потому что на вид он казался старше ее. Де Коленкур рассмеялся над моим удивлением.
– Она ведь вышла замуж за Богарнэ еще очень юной, ей тогда еще не было шестнадцати лет. Жозефина вела тихую, спокойную жизнь в то время, как ее сын вел полную лишений жизнь в Египте и Сирии, – вот чем и объясняется, что он кажется старше ее! А вот этот высокий, представительный, гладко выбритый человек, который в настоящий момент целует руку императрицы, знаменитый актер Пальма. Он однажды оказал помощь Наполеону, когда тому приходилось плохо, и император никогда не забыл помощи, оказанной консулу. В этом также кроется и секрет могущества Талейрана. Он дал Наполеону сто тысяч франков перед его походом в Египет, и теперь, хотя император сильно недоверяет ему, он не может забыть услуги. Никогда Наполеон не покидает своих друзей, но и врагов не забывает. Сослужив ему службу однажды, вы можете делать потом, что вам угодно. В числе гостей вы встретите здесь его бывшего кучера, пьяного с утра до ночи, но он получил крест при Маренго, и потому все бесчинство проходят ему безнаказанно.
Де Коленкур отошел от меня, чтобы поговорить с какими-то дамами, и я снова мог отдаться своим мыслям, которые невольно обращались к этому необыкновенному человеку, являвшемуся то героем, то капризным ребенком; благородные черты его характера так тесно смешивались с низменными, что я совершенно не мог разгадать его. Казалось, что я окончательно понял этого человека, но вот узнаю что-либо новое о Наполеоне, и все мои определения снова путаются, и я невольно прихожу к новому заключению. Было очевидно одно, – что Франция не могла бы существовать без него, и, следовательно, служа ему, каждый из нас служил и стране. С появлением императрицы в салоне исчезла всякая формальность и натянутость, и даже военные, по-видимому, чувствовали себя свободнее. Многие присели к зеленым столам и играли в вист и в 21.
Я совершенно углубился в наблюдения за жизнью Двора; любовался блестящими женщинами, с вниманием разглядывал сподвижников Наполеона, людей, имена предков которых никому не были известны, тогда как их собственные прогремели на целый свет. Как раз против меня Ней, Лан и Мюрат весело переговаривались между собою так же свободно, как если бы они были в лагере. Если бы они знали, что двое из них в недалеком будущем обречены на казнь, а третий должен был пасть на поле битвы! Но сегодня даже и тень грусти не омрачала их веселые, жизнерадостные лица. Маленький, средних лет человек, все время молчавший, выглядывавший таким несчастным и забитым, стоял против меня около стены. Заметив, что он так же, как и я, был чужд всему этому обществу, я обратился к нему с каким-то вопросом. Он очень охотно ответил мне, но смешанным исковерканным французским языком. – Вы, вероятно, не знаете английского языка? – спросил он. – Я не встретил здесь ни одного человека, который бы понимал этот язык. – Я свободно владею английским языком, потому что большую часть моей жизни провел в Англии. Но без сомнения вы не англичанин? Я думаю, что с тех пор, как нарушен Амьенский мирный договор, во Франции не найдется ни одного англичанина, исключая, конечно, заключенных в тюрьму! – Нет, я не англичанин, – ответил он. – Я американец. Меня зовут Роберт Фультон, и я являюсь на эти приемы с исключительной целью напомнить о себе императору; он заинтересовался теперь моими изобретениями, которые должны произвести полный переворот в морской войне!
У меня не было никакого дела, и потому я решил поговорить с этим странным человеком об его изобретениях и из его слов сразу убедился, что имел дело с сумасшедшим. Он стал рассказывать мне об изобретенном им судне, которое может двигаться по воде против ветра и против течения; приводится в движение эта диковинка углями или деревом, сжигаемым в печах внутри его. Фультон говорил и другие бессмыслицы вроде идеи о бочках, наполненных порохом, которые обратят в щепки наткнувшийся на них корабль. Я слушал его тогда со снисходительной улыбкой, принимая за сумасшедшего, но теперь, когда жизнь моя приближается к концу, я ясно понимаю, что ни один из знаменитых воинов и государственных мужей, бывших в этой комнате, до императора включительно, не оказал такого влияния на ход истории, как этот молчаливый американец, выглядывавший таким неряшливым и банальным в среде блестящего офицерства.
Внезапно все разговоры стихли. Роковая, жуткая тишина воцарилась в покоях; тяжелая, неприятная тишина, которая наступает, когда в детскую, полную оживленных голосов, возни и шума, является кто-нибудь из старших. Болтовня и смех смолкли. Шорох карт и звон денег прекратился в соседних комнатах. Все, не исключая дам, встали с выражением глубокого почтения на лицах. В дверях показалось бледное лицо императора, его зеленый сюртук с белым жилетом, обшитым красным шнурком. Император далеко не всегда одинаково относился к окружающим его, даже и на вечерних приемах. Иногда он был добродушным и веселым болтуном, но это скорее можно отнести к тому времени, когда Наполеон был консулом, а не императором. Иногда он отличался чрезмерной суровостью и делал вслух оскорбительные замечания на счет каждого из присутствующих. Наполеон всегда переходил от одной крайности к другой. В данный момент молчаливый, угрюмый, в дурном настроении духа, он сразу привел всех в тяжкое, стесненное положение, и глубокий вздох облегчения вырывался у каждого, когда он проходил мимо него в смежную комнату.
На этот раз император, повидимому, еще не вполне оправился после бури, которую вынес несколько часов тому назад, и он смотрел на всех с нахмуренными бровями и сверкавшими глазами. Я был невдалеке от него, и он остановил свой взгляд на мне.
– Подойдите ко мне, monsieur де Лаваль, – сказал он, кладя руку на мое плечо и обращаясь к группе сопровождавших людей. – Полюбуйтесь-ка на него, Камбасерес, простофиля вы этакий! Вы всегда говорили, что знаменитые аристократические фамилии никогда не вернутся обратно, и что они навсегда поселятся в Англии, как это сделали гугеноты! Вы, по обыкновению, оказались плохим предсказателем: перед вами наследник древнего рода де Лаваль, добровольно пришедший предложить мне свои услуги. Monsieur де Лаваль, я назначаю вас моим адъютантом и прошу вас следовать за мною! Карьера моя была сделана, но я, конечно, отлично понимал, что не за мои личные заслуги император обошелся со мною так милостиво; его исключительной целью было желание побудить других эмигрантов последовать моему примеру. Моя совесть оправдывала вполне мой послупок, потому что не желание подслужиться к Наполеону, а любовь к родине руководила мною. Но в этот миг, когда я должен был следовать за Наполеоном, я чувствовал унижение и стыд побежденного, идущего за колесницей торжествующего победителя!
Вскоре он дал мне и другой повод почувствовать себя пристыженным за поведение этого человека, чьим слугой я становился отныне. Его обращение было оскорбительно положительно для всех. Наполеон сам говорил, что везде стремится быть первым; даже по отношению к женщинам он совершенно отвергал всякую вежливость и любезность и обращался с ними так же дерзко и высокомерно, как и с подчиненными ему офицерами и чиновниками. С военными он был любезнее и приветствовал каждого из них кивком головы или пожатием руки. Со своими сестрами он обменялся несколькими словами, хотя эти слова были сказаны тоном сержанта, муштровавшего новобранцев.
Но когда императрица приблизилась к нему, его раздражение и дурное настроение духа достигли своей высшей точки.
– Я не желаю, чтобы вы так сильно румянили ваши щеки, Жозефина, – проворчал он. – Все женщины думают только о том, как бы им получше одеться и не имеют для этого достаточной скромности и вкуса. Если я когда-нибудь увижу вас в подобном наряде, я выброшу его в огонь, как это сделал однажды с вашей шалью!
– Вам так трудно угодить, Наполеон!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26