А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Как и со всеми остальными.
Однажды Мещерский не пришел. Я ждал его долго. Я понял - не придет.
Стал звонить ему домой. Поскольку звонил беспрерывно, наконец подошли к
телефону. Я услышал в трубке плач и причитания. Ровно, однако мертво
гудело все в трубке. Мужской голос спросил меня: "Кто звонит?" Я ответил,
что звонит знакомый. "Откуда вы звоните?" - спросили меня без особого
любопытства. Я? Откуда звоню? Мне ничего не оставалось делать, как быстро
положить трубку и попытаться поскорее отойти от этой телефонной будки.
Я стал ловить такси. Это было не такое и приятное для остановок такси
место. Никто не обращал на мою поднятую руку внимания. Вдруг на полной
скорости подошла машина. Я увидел Лену и ее расширенно-озабоченные и злые
глаза.
- Садись, кретин! - крикнула она.
Я плюхнулся на заднее сидение, она развернула машину и бросилась
наутек.
- Куда?! - заорал я. - Гони к "Известиям"!
Мещерская тут же послушала меня, на полном ходу, пугая прохожих,
влетела в переулок, развернулась и бросилась к "Известиям".
- Что с отцом? - спросил я, когда, как мне показалось, мы уже были в
безопасности.
Лена тихо заплакала.
- Скажи, что с ним?! - настойчиво потребовал я.
- Нас ограбили.
Повернула свое красивое лицо с большими голубыми в эту минуту и очень
беспомощными глазами. Губы ее были наспех подкрашены. Я увидел на этих
губах два изъяна - то ли от укуса, то ли от лихорадки.
- Кто ограбил?
- Ты действительно кретин! - искренне выругалась Лена. - Если бы я
знала!
- Командует парадом Ковалев?
- Ты тише ори! Я не доверяю даже отключенной технике... - И когда мы
миновали поворот и уже приближались к газете, где так и работал мой друг -
никакие перемены не сдвинули его с заместителя редактора - добавила: - Они
все умеют, эти "зомби". Подключать, отключать...
- Послушай, - спросил я ее, - неужели бы они днем, при людях, меня
кокнули?
Лена вновь подняла свои очаровательные, слегка теперь красные от
слез, глаза.
- Если ты не додавишь его, - сказала зловеще, - он съест тебя! И не
поперхнется! Ты же знаешь, самое дешевое убийство - тутошнее,
рабоче-крестьянское!

11
Я нахожу все-таки документы о Павликове и Смирнове.
Мне помогает бывший майор интендантской службы Соловьев.
Встреча с Кравцовым - верным членом комсомольского бюро.
Дочь Вероники Кругловской, чтицы-декламаторши,
готова дать показания.
Железновский отказывается подписать мое письмо.
В который раз Железновский меня отговаривал: зачем мне все это? И уже
по-иному говорил о Ковалеве. Не в нем-де вся соль. "Зомби"! - Железновский
иронично ухмылялся. Ну считай тогда и меня, и себя, и весь многомиллионный
народ "зомбяшками". Мы, согласись, твердо выполняли и выполняем установки
сверху. Разве мы не служили? Мы широкой поступью шагали то к социализму,
то коммунизму, то, остановившись, пошли к развернутому капитализму.
Ковалев шел вместе со всеми. Учти, он шагал к тому же как сотрудник
Комитета госбезопасности. Попробуй вильнуть! И вот теперь ты пристаешь к
нему... Но зол я на него или не зол, говорил я о нем плохо или не говорил,
есть же на земле более значимое на сегодня, чем Ковалев, чем мы с тобой.
Есть развал в стране, есть пропасть. Работы - уйма. А тут выворачивай
прошлое и занимайся Ковалевым!
- Не надо, выходит? Не тронь?
- Именно - не тронь. Так я решил. Довольно. Мы зашли в критике
собственных дел слишком далеко.
- И нам аплодируют враги? - засмеялся я.
Он не обратил на это внимания.
- Погляди, писака, - с болью продолжал, - противозащитная система
наша расшатана! Пришел, извини, ссыкун, продал наработки лучших в мире
разведчиков! Второй кричит - выгоню из посольств и из своих центральных
контор всех разведчиков! Ну выгонит. А дальше?
Я не знал, выходит, Железновского. Как бы я не думал, но со многим, о
чем он говорил, нельзя было не согласиться. Да, обрадовались! Нет борьбы
сторон! Но наряду с дипломатией и внешней торговлей внешняя разведка
выступает непременным звеном, и без этого звена не может полнокровно
функционировать государственный механизм и обеспечиваться государственный
суверенитет, - говорил Железновский. - Ты смотри, США и Израиль - друзья,
стратегические союзники. А шпионят друг за другом! Ты же помнишь, как
несколько лет назад был пойман ФБР с поличным завербованный израильтянами
сотрудник военно-морской разведки США Джонатан Поллард. Он передавал
Тель-Авиву секретный код военно-морских сил США. В прессе - скандал. А в
отношениях между Израилем и США - и сдвига нет в отношениях. Все
естественно!
- Ты забыл, мы говорим лишь о Ковалеве, - перебил я его. - Не
многословь!
- Ты не понял, что хочу сказать? - взял он меня за руку. - Но вы и
так вылили много грязи на свою страну, судари и сударыни! И не смейте
больше этого делать! Ковалев - разведчик. Он имел дело с внешней
разведкой. Ну вылей на него ушат помоев! Вылей! Тебе это ничего не
составляет. У тебя документов теперь - куча. Куда пойдут эти документы? Ты
подумал?
- Я знаю, на кого ты кивнешь.
- Да, я кивну на бывшего полковника пограничных войск Шугова, ныне
матерого разведчика. Ковалев для тебя - "зомби". А Шугов - не "зомби"?
Сотрудник Комитета государственной безопасности Железновский стал
пояснять мне: Мещерский выполнил ряд поручений разведчика Шугова. Из
архива уплыло несколько сенсационных дел. Шугов их пристроил поначалу в
западной печати. Сейчас нечего хранить их под семью замками! Ха-ха! Шугов
понимает: свободную печать своей бывшей страны не надо теперь умолять
делать перепечатки. Они сделают! То есть вы, писаки, сделаете! А эти,
тамошние, еще раз нашими документами оплюют нашу же бывшую страну. "Зомби"
Шугов так же беспрекословно выполняет чей-то заказ свыше.
- Это Ковалев на хвост им наступил? И Мещерскому, и Шугову?
- Естественно. Ибо Ковалева вызвали после третьей утечки секретных
документов. Ему подсказали, куда уплыли документы. Ну, а как искать и где
искать, Ковалев этому давно научился.
- И Ковалев даже не предупредил Лену?
- Ковалев? Но тебя же Мещерский кое-чему наставлял! Истинная
революционная нетерпимость - первый шаг к разоблачению и уничтожению
врага. Для Ковалева мы все враги. Это ты учти.
- Значит, ты не подпишешь.
- Нет. Я в собственной стране. И был всегда свой. Я не хочу для
кого-то быть чужим.
- Ты боишься?
- Как и ты. Жить ведь хочется. Пенсия есть. Вечера свободны. Я не
знал этого. Зачем же заострять?
- Трусишка. Пусть он добивает нас, а не мы его!
- Таковы мы с тобой. И таков он на сегодня. Одним проигрывать, другим
выигрывать.
- Картежник! Мелкий ты картежник. Опять проигрался? До белья?
- Мы проигрались все. Вчистую. Всей вот этой одной шестой... Какие же
мы болваны! Кому мы верим?.. А ведь все это - не публичный дом. Все -
является, все обязано!
Я почему-то сегодня не обижался на него. Да сегодня он еще и раскис,
расплылся. Не хочет подписывать - не надо. Просто подумать теперь - как
защититься? Купить пистолет? - хмыкнул я. - И когда нападут, - хоть бы
парочку таких, как Ковалев, отправить к праотцам. А потом и самому
двинуться в поход, к белым, белым просторам. Жить уже совсем скучно.
Неинтересно. Да и боязно.
А что до любви... Тоже - скучно, обманно и хлопотно. Все грозятся.
Все охраняют хороших женщин... Вот пошел мир!
Мы сидели и пили у него кофе. Порядочная все же Железновский скотина,
если выгораживает Мещерского, Ковалева. "Свои!" Выгораживает. Сам копается
в тайнике.
- На, держи, - говорит он. - Вот как все было с Павликовым и
Смирновым!
Ковалев! Видите, они умели не помнить о жертвах, о крови, потому не
жалели ни близких, ни родных. В них было всегда полное сознание своей
правоты! Но есть ли на земле убийства, которые можно оправдать? Есть ли
молитвы-идеи для оправдания? Идея оправдания убийств есть всегда ложь.
Тот, кто говорит, что пусть не растет трава на могилах врагов, - злой
человек, если даже все хором повторяют: пусть не растет трава! Кто были
судьи, оправдавшие это "пусть"? Нет достойных судей на земле. Все они
такие же смертные, как большинство из нас. Но когда лезут в судьи
Ковалевы, когда они находят идею оправдания своих злодеяний, мир корчится
в судорогах.
Я внимательно читал дома документы, переданные Железновским. Все было
знакомо, знаемо о Смирнове. А Павликова жизнь, старшего лейтенанта
Павликова?.. Что же еще можно к ней прилепить? Кусок мрамора? Кусочек
золота? Нет ни мрамора, ни золота. Убит... Идут его письма, идет-кричит
любовь. Молодые сердца ненасытны. У них вера, что все - справедливо, все -
так, как надо! У них любовь к вождю больше, чем к самим себе. Вождь
сказал, вождь изрек! И на границу пошел Павликов потому, что вождь говорил
о бдительности. Вождь постоянно напоминал народу о неустанной
бдительности... А какая вера воспитывалась в детях! Вождь - свят. Вождь -
вне плохого слова...
Я сравнивал новые документы, которые передал мне Железновский, с
документами о Шугове. Многое у Шугова, очень в ту пору искреннего
человека, было несравнимо с Павликовым. У Павликова была совсем другая
жизнь. Ни пятнышка на солнце! И потому страшно, после писем к жене, полных
страдания и любви, читать барабанные слова обвинения... И приговор - в
пять строчек. За отсутствием бдительности приговорен к расстрелу.
Обжалованию не подлежит.
Я уже читал документ этот, последний росчерк на жизни человека. Новое
по документам шло: расстрел произведен в шести километрах от моего городка
бывшего. Но я-то знал, что это не так. Мы же с Железновским видели эти
бугорочки прямо в стенах бывшего штаба отряда.
Обжалованию не подлежит... Железновский отдал мне тогда ножичек,
маленькую пилочку, серебряный портсигар с надписью: "Меж нами говоря,
люблю я гармошку". Все это осталось от Смирнова. От Семяко тоже кое-что
осталось. Портупея. Книжка "В. И. Ленин. Избранные речи для молодежи". И
четыре еще письма...
Была ли им свойственна эта нетерпимость? Нет. Жили они мирно.
Начальник заставы, его жена, замполит Семяко. Спокойно тянули свою лямку.
Не было от Семяко донесений о противоидейном брожении... Может,
Железновский их припрятал, чтобы угодить мне и показать цельный образ
погибших? Может...

Я позвонил дня через три Железновскому. Эти все дни я прятался, я
боялся. И эти дни я думал: зачем Железновский отдал мне все это? Испытать,
знаю ли я обо всем этом? Нашел ли бы без него? Была ли у него утечка? - Он
решает это и теперь. И думает еще: пусть поморочит голову, как это
оказалось у меня, у Железновского? Почему он, Железновский, таскает это
все за собой? Что он вез тогда в чемодане все это? Или, как сказал: Берия
заметал следы, уничтожал все? А ему жалко стало прошлого и он на память
оставил и портупею, и серебряный портсигар? "Меж нами говоря, люблю я
гармошку!" А что же мы любим с тобой, Игорь Железновский?
И все же - зачем Железновский отдал мне все это?
Напомнить, что я лишь один остался судьей Ковалева?
Подбодрить меня? Заставить, несмотря на свой отказ участвовать во
всем этом, действовать? Зачем сделал судьей? И что я, ищущий теперь на
Ковалева один, идущий открыто уже, представлю нашим несовершенным
законникам? Эти предъявлю документы? Разжалоблю ими законников?
- Ты спрятал остальные документы? - спросил я Железновского по
телефону.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35