А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— Они не покупают земли, но правительство дает им концессии на три года.
Почему, смотря на Адель, он в то же время видел ее, какой она была утром, когда искала шпильки, а он притворялся, будто спит.
Она выбрала на полках бутылку, поставила на стол стопки, наполнила их кальвадосом. Не из Нормандии ли эта женщина? Вот уже третий раз он видел, как она пила яблочное вино.
— Первые колонисты получали концессии на тридцать лет и больше, а также отличные долгосрочные ипотеки.
Это слово долго звенело у Тимара в ушах. Она продолжала, а он тщетно припоминал, где его слышал.
— По общему правилу, с тех пор в случае смерти колониста владение переходит к государству, но…
Она никогда не носила чулок, но Тимару редко приходилось видеть такие белоснежные ноги. Он разглядывал их, так как чувствовал, что Адель наблюдает за ним, как бы желая составить себе о нем окончательное мнение.
Вошел негр и поставил на прилавок рыбу.
— Беру. А заплачу в следующий раз.
Она пила спиртное, как лекарство, скрывая гримасу.
— Здесь есть некий Трюффо. Он живет в Габоне уже двадцать восемь лет и совсем одичал. Женился на чернокожей, и она принесла ему не то десять, не то двенадцать детей. Он разъярен тем, что теперь, в дни моторных лодок, от Либревиля до его концессии всего день пути.
Их взгляды встретились. Она понимала — Тимару это было ясно, — что он плохо слушает, но по ее чертам лишь изредка проскальзывала тень нетерпения. Она продолжала, нисколько не смущаясь, как учительница его детских лет, которая доводила урок до конца, даже если дети не слушали ее.
Здесь была та же атмосфера рассеянности, лени, желание делать не то, что надо, и та же покорность.
Тимар мысленно нарисовал себе Трюффо в виде библейского патриарха, окруженного своими цветными детьми.
— Имея сто тысяч франков…
Тимар вновь увидел, как он дает механику тысячу франков из оставшихся у него трех тысяч на починку лодки.
— Его старший сын хочет получить образование в Европе.
Рука Адели легла на руку Тимара. Адель словно просила, чтобы он уделил ей одну минуту, всего лишь одну минуту серьезного внимания.
— Деньги внесу я. А вы «внесете» влияние вашего дяди. Министр колоний — член той же партии, что и он.
Ваш дядя похлопочет, чтобы сделали исключение и…
Когда он снова поднял на нее глаза, она, как только что за стойкой, послюнила кончик карандаша и теперь писала, диктуя себе вслух слог за слогом:
«Дела „Сакова“ плохи тчк Могу остаться без должности тчк Нашел комбинацию зпт обеспечивающую блестящее будущее тчк Необходимо зпт чтобы вы поехали Париж министру колоний зпт получили особое разрешение передачу мне долгосрочной аренды Трюффо тчк Дело очень спешное зпт так как может получить огласку тчк Нашел капитал для эксплуатации владения и рассчитываю на вашу всегдашнюю доброту деле зпт которое принесет мне состояние тчк Обнимаю».
Услыхав последние слова, Тимар улыбнулся. Адель не могла знать, что в их семье мужчины не обнимаются, а главное — что с дядей Тимара не говорят таким фамильярным тоном.
И все время, пока она писала. Жозеф сознавал свое превосходство. Он снисходительно и нежно улыбнулся даже по поводу того, что ее поза, ее манера слюнить карандаш, диктовать себе с чрезмерной старательностью, — все это выдавало и недостаток образования, и принадлежность к низшему общественному классу.
— Это близко к тому, что написали бы вы?
— Довольно близко, да. Изменил бы только несколько слов.
— Измените.
И Адель возвратилась к стойке, где ей нужно было что-то сделать. Когда она опять подошла к Тимару, он читал отредактированную телеграмму. Позже он не мог сказать, в какую именно минуту было принято решение.
Да и было ли оно принято? Так или иначе, незадолго до полудня бой понес телеграмму на почту, и, конечно, деньги ему дала Адель, взяв их из кассы.
— А теперь мой вам совет: нанесите визит губернатору.
Тимар в это утро еще не выходил. Он обрадовался, когда представился повод, но вовсе не собирался идти к губернатору. Все же он сменил взмокшую рубашку.
Город был еще отвратительнее, чем в другие дни.
Его наполнял мутный зеленоватый свет и непонятный предательский зной без солнца. Тимар заметил, что даже у негров кожа местами лоснилась от испарины.
Он невольно ждал удара грома. Но нет! Пройдут дни и недели этой бьющей по нервам предгрозовой погоды без бури и дождя. Опасно было снять шлем, чтобы вытереть голову.
Тимар хотел пройти мимо дома губернатора, глядя в другую сторону, но его окликнул с крыльца комиссар:
— Вы зайдете?
— А вы?
— Я ухожу. Зайдите и выпейте стопку виски у губернатора. Это доставит ему удовольствие. Он много говорил мне о вас.
События разворачивались быстро, слишком быстро, несмотря на тяжелую атмосферу. Тимар очутился в просторной гостиной, в точности такой же, какая могла быть у префекта в Ла-Рошели, Нанте или Мулине. Только две-три леопардовые шкуры вносили нотку экзотики, которой противоречили обои и ковры с улицы Сантье.
— А, это вы, молодой человек!
Была призвана губернаторша, дама лет сорока, не красавица и даже не миловидная. Мещанка, обученная разливать чай и слушать, о чем говорят мужчины.
— Так вы из Ла-Рошели? Вы должны знать моего зятя, департаментского архивариуса.
— Так он ваш зять?
— Виски?
Губернатор сидел, немного раздвинув ноги. Он и его жена обменивались взглядами. Тимар понял, почему губернатор так рад принимать гостей. Он любил выпить.
Жена сдерживала его. Пригласив гостя, он не переставал подливать ему, чтобы иметь повод подлить себе.
— За ваше здоровье! Что, в общем, вы собираетесь делать? «Сакова» дышит на ладан. Говорю вам по секрету, но…
Беседа продолжалась четверть часа. Ни слова не было сказано ни об убитом негре, ни о расследовании. Опять у Тимара до второго завтрака была тяжелая от алкоголя голова. Он находил такое состояние приятным, так как мысли его текли плавно, обходя острые углы.
В отеле на него поглядывали с явным любопытством, но это, конечно, объяснялось тем, что он пил виски у губернатора.
Один из лесорубов рассказывал другим:
— Я дал ему сто франков и пинок в зад. Он ушел очень довольный.
Тимар вскоре узнал, что этим завершилась ночная вылазка в лес. Супруг Марии поднял шум и даже говорил, что поручит одному клерку написать в Лигу Наций. Сто франков и пинок в зад! Каждый внес по двадцать франков, за исключением Тимара: с него не решились спросить.
Он отдыхал до пяти часов дня, потом сошел вниз.
— Губернатор ничего не говорил? — спросила Адель.
— Ничего интересного.
— Я послала негра к старику Трюффо пригласить его для переговоров.
— Но мы еще не знаем…
— Если дело не выгорит, мы просто-напросто отправим его обратно.
Жозеф растерянно посмотрел на нее. А ведь это была женщина, настоящая женщина, с нежной кожей, красивым гибким телом.
Незадолго до обеда Тимар пошел на берег и увидел, что лодка наполовину готова.
— Через два дня вы можете отправиться в путь, — сказал ему механик.
Спустились мутные сумерки, море и небо были ядовито-зеленого цвета. Зажглись лампы. Обед. Бильярд и карты для лесорубов и счетовода, у которого было огромное брюхо.
— Не сыграть ли в шахматы? — спросил Тимара Маритен.
— Да… Нет… Не сегодня.
— Вам не по себе?
— Сам не пойму.
Он слонялся с места на место, не зная, чем заняться.
Не было уголка, где он чувствовал бы себя дома, и он не мог решить, как же ему держаться теперь с Аделью.
Войдут ли они в одну и ту же комнату, чтобы лечь в одну и ту же постель? Это приняло бы характер установившегося порядка, что пугало Тимара, особенно когда он вспоминал, что ее муж Эжен спал здесь всего четыре дня назад.
Между тем он страдал, когда не видел Адели или кто-нибудь из посетителей называл ее по имени..
Наконец, он испытывал потребность объясниться с ней, боялся этого разговора и едва ли когда-нибудь посмел бы к нему приступить. Разговор шел бы о Тома.
Она убила негра? Жозеф был в этом почти уверен, но почему-то не испытывал негодования. Он только хотел знать, как, отчего, а также причину ее душевного спокойствия.
Кафе, освещенное четырьмя электрическими люстрами, наполненное стуком бильярдных шаров и голосами играющих в карты, было похоже на любое европейское провинциальное кафе. Тимар выпил еще две рюмки. Воспользовавшись минутой, когда Адель наполняла чей-то стакан, направился к лестнице.
— Я иду спать, доброй ночи!
Она подняла голову, он увидел ее внушающую страх улыбку, в которой смешивались ирония и нежность. Адель издевалась над ним. Она очень хорошо знала, что он хочет бежать от нее и почему. Это не тревожило ее.
Против своего ожидания, Тимар спал глубоким сном, и, когда проснулся, уже сверкал день. Адель в черном платье стояла рядом.
— Вам лучше?
— Да, но…
Откуда она знала, что ему было плохо? Адель села на край кровати, как в тот раз, когда пришла впервые — от живых Эжена и Тома. Он провел рукой по ее платью, привлек к себе. Это было краткое объятие, вызванное ощущением гладкой и прохладной кожи под мягким шелком. Адель только что приняла душ.
— Мне надо вниз.
Тимар сошел в кафе лишь через два часа. Он оттягивал эту минуту, с удовольствием разбирая всякие вещицы, уложенные матерью и сестрой в его багаж, вещицы нелепые и бесполезные, такие, как наперсток и целый ряд катушек с нитками разных цветов.
«Там тебе придется самому чинить свою одежду!»
У него был даже ассортимент пуговиц.
Мать, наверно, обошла все галантерейные магазины Ла-Рошели, и Тимару казалось, что он слышит, как она говорит:
«Это для моего сына. Он на будущей недели уезжает в Габон. Там не будет женщины, которая бы…»
Жозеф спустился, позавтракал, обменявшись с Аделью лишь несколькими словами, и объявил, что идет к комиссару.
— Хорошая мысль, — откликнулась она.
Он вправду пошел туда, и ему подали традиционный стаканчик виски.
— Что нового? Люди не спрашивают, почему следствие как будто приостановилось? — поинтересовался комиссар.
— Я не слыхал ничего существенного.
— Из леса явился отец Тома. Один туземный клерк, проработавший два года у адвоката, вцепился в него и хочет сорвать изрядный куш, предъявив частный иск на возмещение Бог знает какого ущерба. Кстати, хозяйка еще не взяла себе любовника?
— Не знаю.
— Ну конечно! Такой, как вы, проживет двадцать лет, даже не подозревая о тех мерзостях, что творятся кругом.

Завтрак. Притупляющая сиеста. Аперитив. Обед. И снова Тимар ушел к себе до закрытия кафе. Он не спал.
Слышал все разговоры, стук шаров, звяканье монет на прилавке, слышал, как бой закрывал двери и опускал жалюзи. Адель наконец поднялась наверх. Он колебался, у него не хватало духу встать. Добрых два часа он ворочался, стараясь уснуть в сырой постели.
В десять утра, когда Тимар еще спал, дверь распахнулась, и вошла взволнованная Адель, держа в руке какую-то бумажку.
— Ответ твоего дяди. Читай быстро!
Тимар распечатал телеграмму, плохо отдавая себе отчет в том, что делает. Эта была радиограмма из Парижа:
«Концессию Трюффо легко согласились перевести тчк Рекомендую крайнюю осторожность вопросе капитала тчк Прошу посоветоваться нотариусом Либревиля тчк Без него ничего не подписывать тчк Всего сердца желаю успеха тчк Гастон Тимар»
Жозеф сам не знал, доволен он, рассержен или встревожен. Но он заметил, что Адель, разговаривавшая с ним до этого немного снисходительно, теперь смотрела на него восхищенным взглядом. Казалось, она перестала скрывать чувства, которые таила в себе.
Она не сводила с него глаз и вдруг расцеловала в обе щеки.
— Ничего не скажешь, ты теперь важная персона!
И продолжала с живостью, подавая ему одежду:
— Старик Трюффо внизу. Он мчался сюда вовсю и захватил с собой как премию два ящика виски… Смотри-ка, у тебя новый укус.
Она приставила палец к груди Тимара, чуть ниже правого соска, как уже сделала однажды.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19