А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– А что, разве Родольфо и Изабелла не могут испытывать жалости? – Нет, не могут.
– Почему? – Потому что революционерам не свойственно испытывать жалость к предателям и тем более действовать, а точнее, бездействовать из жалости. Знаешь, о чем говорит эта твоя жалость, с которой ты так носишься? – О чем? – О том, что на самом деле ты воспринимаешь группу из фильма, а следовательно, и нашу группу, послужившую ее прообразом, как сборище маменькиных сынков, трусливых и безобидных, которые решили поиграть в революционеров.
– Это не так.
– Так, так.
– Нет, Маурицио, я просто хотел по-своему осмыслить положение вашей группы.
– И каково же, по-твоему, это положение? – Ну, это как положение человека, который твердо намерен совершить, но пока еще не совершил… экспроприацию.
И снова я горжусь собой. Аи да я, аи да молодец! И снова Маурицио невозмутимо удерживается «сверху» и отвечает совершенно спокойно: – Верно, мы еще не совершили экспроприацию. Но это не имеет значения. Все равно ты должен был отразить истинную природу нашей группы.
– В чем же, по твоему мнению, заключатся истинная природа вашей группы? – Истинная природа нашей группы в том, что она представляет собой группу профессионалов, а не сборище маменькиных сынков. Что делают профессионалы? Они собираются вместе, чтобы разработать и осуществить некий проект. Проект не удается, как это случилось в сюжете нашего фильма. Ладно. В следующий раз получится. Тем временем группа не распадается, не отказывается от борьбы, не отходит от революционной деятельности. Наоборот, она пытается обнаружить ошибку, из-за которой рухнул весь проект. Поэтому в нашем наброске повествование действительно ведется закадровым голосом, как и в твоем сценарии, но в голосе Изабеллы, дающей на заключительном собрании группы отчет о срыве экспроприации, нет ни уныния, ни печали. По нашему замыслу, чтение отчета – холодное, отрешенное, научное – явилось бы подходящим комментарием к фильму. А уж о ностальгии по героической молодости и речи быть не может! Странно! Правду о группе Маурицио, несомненно, сказал я. Маурицио же вольно или невольно утверждает то, что не соответствует истине. И несмотря на это, он, как обычно, находится «сверху», а я со всей моей правдой – «снизу». Неожиданно для самого себя выбрасываю белый флаг и отчеканиваю: – Ты прав. Хорошо, я уничтожу свой сценарий и перепишу все заново.
«Униженец» вечно обречен на ошибку, он никогда не попадает в точку. Внезапно, по непонятным для меня причинам, Маурицио смягчается: – Нет, уничтожать сценарий вовсе не обязательно. Достаточно его исправить. Закадровый голос так или иначе должен принадлежать Изабелле. Но в нем не должны звучать ностальгические нотки по героической молодости. Изабелла читает свою речь громко, уверенно, жестко. Что касается финала, то его следует разместить не в провинциальном доме, где Изабелла живет вместе с мужем и детьми, а в нашем штабе в Риме: на стенах портреты Маркса, Ленина, Сталина, Мао, Хо Ши Мина, группа собралась в полном составе заслушать отчет Изабеллы. По окончании его группа единогласно решает подготовить в ближайшее время вторую экспроприацию, избежав на сей раз ошибок первой.
Изничтожен! Растоптан и изничтожен! Мне ничего не остается, как радостно воскликнуть: – Значит, ты все-таки думаешь, что мы сможем работать вместе? Маурицио затягивается, как бы в задумчивости смотрит на зажженный конец сигареты, затем отвечает: – Думаю, да. Есть тут, правда, одна загвоздка.
– Какая? – Я поставил группу в известность о твоем сценарии и о его контрреволюционной трактовке. Сказать по правде, они серьезно настроены против тебя и требуют твоей замены.
– Как же нам быть? – Думаю, мы поступим следующим образом: я представлю тебя группе, ты выступишь с самокритикой, расскажешь о старом сценарии и объяснишь, каким собираешься сделать новый. Будут прения. Потом мы получим «добро» и возобновим работу.
Похоже, я легко отделался. Нежданно-негаданно все как будто оборачивается к лучшему. Приободрившись, восклицаю: – За самокритикой дело не станет. Самое главное, мне будет очень приятно наконец-то встретиться с группой. Ведь ты столько говорил о ней, что у меня от любопытства уже слюнки текут.
Но Маурицио еще не закончил. Он добавляет: – Только перед этим разговором тебе надо бы как-то их задобрить. Повторяю: у них на тебя зуб. Хочешь совет? – Совет? Конечно.
– Не теряя времени, ты должен первым сделать встречный шаг.
– Но какой? – Взнос. Нам нужны средства для организации новой штаб – квартиры. Ты мог бы внести некоторую сумму в качестве твоего вклада в общее дело.
Будь начеку, Рико! «Возвышенец» приготовил для тебя ловушку. Но тебя уже не остановить. Как жалкий несмышленыш, ты несешься во весь опор в уготованную тебе западню: – О чем разговор, ясно дело. Взнос. Ясное дело. И сколько? – Я так думаю, не меньше пяти миллионов.
Мне кажется, что я не расслышал. Впрочем, это самообман. Все я прекрасно расслышал и теперь отчетливо понимаю, что ловушка, хоть я ее и предчувствовал, оказалась намного коварнее, чем можно было предположить. Реакция моя такова, будто я в буквальном смысле слова проваливаюсь в пропасть, внезапно разверзшуюся у меня под ногами. Короче говоря, реагирую я чисто физически. Ни о чем другом я уже не в состоянии думать. Сначала меня пробирает жуткий озноб, потом бросает в дикий жар. На лбу выступают крупные капли пота, и одновременно пересыхает во рту. В глазах начинает темнеть, как при солнечном затмении. Нет, это не жадность, тут нечто совсем другое, куда более страшное: это все равно, как если бы Маурицио вдруг предложил оттяпать мне руку. Но вот наконец мой разум выходит из оцепенения. Весьма здраво он подсказывает мне, что эта чрезмерная, исключительно физическая реакция испокон веку присуща всем «ущемленцам» во всех странах. Ну да, кто-то лезет в мою каменную пещеру, в мою туземную хижину на сваях, а я, доисторический человекозверь, в полном ужасе пячусь назад, пытаясь нащупать костяной топор или дубовую палицу, чтобы отбросить врага и обратить его в бегство.
В общем, ситуация как на ладони: я пытался блефовать, Маурицио решил проверить блеф, и теперь деньги, как говорится, на бочку. Но кому же блефовать, как не безмозглому, невежественному «ущемленцу», у которого такой огромный член, что у осла глаза на лоб полезут, и такие куцые мозги, что впору и курице ему посочувствовать? Что и говорить, главная причина моего финансового прокола, как всегда, кроется в моей изначальной неполноценности по отношению к Маурицио и ко всякому другому «возвышенцу». Тому, кто всегда «сверху», не нужно специально доказывать, что он настоящий революционер. А тот, кто «снизу», – гони пять миллионов.
Пока эти мысли носятся в моей голове, я неистово меряю комнату шагами. Такое впечатление, что я брежу; я и впрямь как в бреду – не ведаю, что творю.
Глажу ладонью лысый череп, вздыхаю, строю гримасы, пинаю ногой мусорную корзину. Наконец меня прорывает: – Пять миллионов! Это же бешеные деньги! – Мы знаем, что обычно именно столько причитается высокопрофессиональному сценаристу за такую работу, как «Экспроприация».
– Да, некоторые берут за это миллионов пять, а то и побольше. Но только не я, и не за «Экспроприацию».
– Вот мы и подумали, что, с другой стороны, тебе было бы неприятно зарабатывать на фильме, исповедующем идею ниспровержения.
– Согласен. Однако пять миллионов – это… пять миллионов! – Так что я должен ответить? Что ты отказываешься? – Погоди, погоди. Че-ерт, дай подумать.
– Думай, думай.
Следует комичная сцена. Как полоумный, я расхаживаю по комнате взад-вперед. Маурицио сидит себе молча и покуривает, разглядывая между затяжками горящий кончик сигареты. А комизм состоит в том, что, сколько ни взвешивай и ни оценивай все «за» и «против», я так и так не смогу ответить отказом. Хотя вроде бы (и даже без «вроде») я должен ему отказать. Ведь я вовсе не богат; кроме Фаусты и ребенка частично содержу еще мать, которой не прожить на одну пенсию вдовы государственного служащего. А главное, если я все-таки откажусь, то тем самым продемонстрирую, что в некотором смысле тоже являюсь «возвышением», то есть способен не моргнув глазом сесть в лужу. А если соглашусь, то лишний раз подтвержу, что был и остаюсь безвольным и трусливым «ущемленцем». Короче, при любом раскладе, отказавшись, я только выиграю. И все же, и все же… Голос того самого Рико, которому на роду написано вечно пребывать «снизу» и которого не исцелит даже острый приступ инстинкта самосохранения (впрочем, скорее именно ущемленная ярость инстинкта самосохранения заставляет меня поступать а-ля настоящий «ущемленец»: нет ничего ущемленнее, чем страх показаться настоящим «ущемленцем»); так вот, этот ненавистный голос неполноценного Рико смиренно произносит: – Ну хорошо. Допустим, за этот сценарий мне заплатят очень-очень приличные деньги, как это бывает с другими, но не со мной… тогда я и передам их группе.
Жду, что сейчас последуют слова благодарности, рукопожатия, излияния пылких чувств. Заранее изображаю на лице застенчивую улыбку.
Ничуть не бывало. Маурицио всего лишь роняет: – И когда же ты думаешь сделать взнос? Ловушка за ловушкой! Двойной капкан! Растерянно парирую: – Как можно скорее. Сумма, заметь, солидная, в доме я таких денег не держу, да и в банке тоже. Придется продать облигации.
Тройной капкан! Маурицио спрашивает неуловимо насмешливым тоном: – У тебя есть облигации? Чувствую, что краснею: в очередной раз сам себя уложил «снизу». Мямлю: – Да, вот купил облигации, и за них набегают…
– Проценты, известное дело.
– Нет, я хотел сказать, если у тебя семья, глупо держать деньги в банке и проедать…
– Капитал. Верно. И какие это облигации? Государственного займа? – Одни государственные, другие нет.
– И какой там процент? – Маурицио, ты и сам прекрасно знаешь. Лучше меня. Так чего же тогда…
– Готов поспорить, что у тебя найдутся и промышленные акции.
– Кое-что найдется.
– И золото, в слитках или монетах.
– Нет-нет, золота нет.
– И доллары, а то и швейцарские франки.
– Доллары есть. Все говорили, что лира будет падать, и я решил прикупить немного долларов. Кстати, это мысль, я не стану трогать облигации и передам тебе всю сумму в долларах. Так будет проще.
Очередная ловушка! Уже четвертая! – Значит, у тебя достаточно долларов, чтобы внести взнос именно в них. Поздравляю! Рико, тебя раздавили! Расплющили! Растерли! Как таракана! Как вошь! Хотя ты и есть вошь, и не потому, что законно вложил твои потом и кровью добытые сбережения, а потому, что дал слабину перед Маурицио. Потому что, как всегда, моментально распластался с задранными лапками «снизу». Маурицио встает.
– Вот что, давай так. Ты продаешь свои облигации или меняешь доллары и передаешь мне всю сумму, ну, скажем, через недельку, в итальянских лирах. Я тем временем ставлю в известность группу, и мы назначаем дату собрания.
– А что я буду делать всю неделю? Могу продолжать работу над сценарием? – Конечно, можешь. Само собой разумеется, в соответствии с той линией, которую мы сегодня наметили.
– А как насчет режиссуры? Мы уже в коридоре. Маурицио идет впереди, не обращая на меня никакого внимания; а я суетливо поспеваю за ним, как перепуганный щенок.
– Рико, насчет режиссуры ничего не могу тебе обещать. Это не от меня зависит.
– Да ладно тебе! Ведь отец Флавии – один из спонсоров фильма. А Флавия – твоя невеста.
– И что из того? – То, что ты вправе предложить меня в качестве режиссера.
Он не говорит ни «да», ни «нет». Еще бы, ведь он «сверху» и намерен удерживать меня «снизу». Одной рукой Маурицио открывает дверь, а второй – страшно сказать! – он, этот двадцатитрехлетний сосунок, треплет по щеке меня, тридцатипятилетнего мужчину.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53