А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Доктор Гудмен ввел в капельницу еще 0,4 миллилитра альфа-тубокурарина, препарата, которым современная цивилизация обязана диким племенам из амазонских джунглей. По телу Бермана прошла волна мышечных подергиваний, затем мускулатура полностью расслабилась, а самостоятельное дыхание прекратилось. Доктор Гудмен тут же выполнил интубацию и наполнил легкие Бермана газовой смесью из вентиляционного мешка, прослушав при этом дыхание в обоих легких. Они вентилировались полностью и симметрично.
Пока налаживали пневматический жгут, в операционную влетел доктор Спаллек, и операция началась. Доктор Спаллек одним разрезом вошел в полость сустава.
- Вуаля! - воскликнул он, держа скальпель на весу и наклоняя голову, чтобы рассмотреть результат своей деятельности. - А теперь легкое касание резца Микеланджело.
Глаза Пенни О'Рили скосились в ответ на театральную реплику доктора Спаллека. Пряча улыбку, она подала ему скальпель для менисков.
- Боже, благослови мой клинок, - произнес доктор Спаллек, отводя скальпель от струи раствора, которым ассистент промывал из груши операционное поле.
Скальпель погрузился в сустав, и несколько мгновений доктор Спаллек копался в ране вслепую, полагаясь только на осязание и подняв лицо к потолку. Послышался слабый скрежещущий звук, а затем щелчок.
- О'кей, - сказал доктор Спаллек сквозь стиснутые зубы, - а вот и обвиняемый. - Он вытащил поврежденный хрящик. - Смотрите все. Вот этот дефект, маленькая прореха на внутреннем крае, и была причиной всех неприятностей бедного парня.
Доктор Колберт перевел взгляд с хряща на Пенни О'Рили. Они согласно покивали друг другу, подумав, что этот разрез мог оставить и менисковый скальпель.
Доктор Спаллек отступил на несколько шагов от стола, чрезвычайно довольный собой, стянув перчатки.
- Доктор Колберт, что же вы не начинаете шить. 4-0 - хромированная нить, 5-0 - простая, 6-0 - шелк для кожи. Я буду в ординаторской, - и он быстро вышел.
Доктор Колберт несколько мгновений бесцельно копался в операционной ране.
- Как долго вы будете шить? - спросил Гудмен из-за своего экрана.
Доктор Колберт посмотрел на него:
- Минут пятнадцать-двадцать.
Он взял в руку иглодержатель, поданный Пенни. Только он начал шить, как Берман пошевелился. Одновременно Гудмен почувствовал некоторое сопротивление при очередном нажатии на вентиляционный мешок - Берман пытался дышать сам. Давление сразу поднялось до 110/80.
- Он приходит в сознание, - сказал доктор Колберт, стараясь разобраться со слоями тканей в ране.
- Я ему сейчас добавлю наркоза, - ответил Гудмен. Он ввел еще кубик инновара из подсоединенного к капельнице шприца, Позднее он признавал, что это было ошибкой. Нужно было ограничиться только фентанилом. Кровяное давление снизилось до 90/60, и наркоз опять стал глубоким. Пульс сначала подпрыгнул до 80, а затем упал до 72.
- Вот сейчас нормально, - прокомментировал доктор Гудмен.
- Отлично. Пенни, хромированный шовный материал, - сказал Колберт.
Ординатор успешно ушил суставную сумку и принялся за подкожные слои. Все молчали. Мери Абруцци присела в уголке и включила маленький транзистор. Из него полилась слабая музыка.
Доктор Гудмен делал последние записи в листе анестезии.
- Кожные швы, - произнес доктор Колберт, выпрямляясь из полусогнутого положения.
Новый иглодержатель с тихим шлепаньем оказался в ожидающей его раскрытой ладони. Мери Абруцци выплюнула старую и сунула в рот свежую жевательную резинку, приподняв нижний край маски.
Началось все с желудочковой экстрасистолы. Глаза Гудмена уперлись в кардиомонитор. Хирург-ординатор попросил еще шить. Доктор Гудмен увеличил подачу кислорода, чтобы вымыть из легких закись азота. За этим последовали еще две экстрасистолы, и частота сердечных сокращений возросла до 90 ударов в минуту. Изменение в разносящемся по операционной сердечном ритме заметила операционная сестра и вопросительно глянула на доктора Гудмена. Увидев, что он в курсе, она снова занялась своей работой, подавая хирургу иглодержатель с заправленной иглой всякий раз, когда он протягивал руку.
Доктор Гудмен прекратил подачу кислорода, полагая, что сердечная мышца могла оказаться чувствительной к его высокой концентрации, несомненно создавшейся в крови. Позже он тоже признал, что это могло быть ошибкой. Он продолжил продувать легкие Бермана сжатым воздухом. Берман все еще не начинал дышать сам.
Сразу же после этого на экране монитора проскочили несколько ранних желудочковых экстрасистол, и сердце самого доктора Гудмена ушло от испуга в пятки. Он прекрасно знал, что серии таких ранних экстрасистол часто бывают предшественниками остановки сердца. И его руки заметно дрожали, когда он нагнетал воздух в манжету тонометра. Давление стало 80/55, оно упало без видимых причин. Частота появления экстрасистол возросла. Звуковые сигналы кардиомонитора звучали все чаще и чаще, крича об опасности. Глаза доктора Гудмена лихорадочно обегали аппарат для анестезии и резервуар для поглощения углекислоты. Его мозг судорожно работал в поисках объяснения происходящего. Пароксизмы тахикардии полностью вытеснили с экрана монитора нормальные сердечные сокращения, и зеленая точка со светящимся следом чертила почти беспорядочную линию.
- Что это за чертовщина?! - сердито воскликнул доктор Колберт, отрываясь от своих швов.
Доктор Гудмен не ответил. Его трясущиеся руки нащупали шприц.
- Лидокаин, - закричал он развозящей сестре.
Он сдирал пластиковый футляр с иглы, тот не поддавался.
- Боже мой! - воскликнул он и бросил шприц в стенку в полной беспомощности.
Он стащил пластиковую упаковку с другого шприца и снял пластмассовый наконечник с иглы. Мери Абруцци протянула ему флакон с лидокаином, но из-за сильной дрожи в руках он не с первого раза смог схватить его и проколоть иглой резиновую пробку флакона.
- Твою маму, парень собирается отдать концы, - не веря самому себе, произнес доктор Колберт.
Он уставился на монитор, продолжая сжимать в правой руке иглодержатель, а в левой - зажим.
Доктор Гудмен наполнил шприц лидокаином, флакон упал на пол и разбился. Сдерживая дрожь в руках, он попытался воткнуть шприц в трубку капельницы, но преуспел лишь в том, что уколол до крови свой собственный указательный палец. Завершая картину, из транзистора неслось унылое завывание Глена Кемпбелла.
Доктор Гудмен еще не успел ввести лидокаин в капельницу, как вдруг монитор внезапно вернулся к своему спокойному предкризисному ритму. Доктор Гудмен, не веря своим глазам, глядел на привычный нормальный след электронного сигнала. Затем он схватился за вентиляционный мешок и наполнил легкие Бермана. Кровяное давление поднялось до 110/60, а пульс замедлился до 70. Капли пота выступили на лбу доктора Гудмена, одна из них сползла на переносицу и упала на лист назначений. Его собственное сердце билось с частотой более 100 ударов в минуту. Он подумал, что клиническая анестезиология не всегда бывает однообразно скучной.
- Бога ради, что это было? - спросил доктор Колберт.
- Не имею ни малейшего представления, - сказал доктор Гудмен.
- Давайте заканчивать. Я хочу разбудить этого парня.
- Может, кардиомонитор сломался, - с надеждой сказала Мери Абруцци.
Ординатор наложил последние швы. Несколько минут доктор Гудмен ждал, пока они снимут жгут. Когда же его убрали, пульс слегка ускорился, но быстро вернулся к норме.
Ординатор стал накладывать гипс на ногу Бермана. Доктор Гудмен пока продолжал вентилировать легкие Бермана, одним глазом следя за кардиомонитором. Все было нормально, и Гудмен стал заполнять лист анестезии в промежутках между нажатиями на мешок. Когда гипс наложили, Гудмен выждал несколько мгновений, надеясь, что Берман начнет дышать сам, но этого не происходило. Доктор посмотрел на часы - 12.45. Ему захотелось дать Берману препарат - антагонист фентанила, чтобы нейтрализовать эффект угнетения дыхания, но в это же время он хотел уменьшить до минимума количество получаемых больным лекарств. Его собственная влажная от волнения и липкая кожа живо напомнила ему, что случай Бермана из ряда вон выходящий.
Гудмен подумал, придет ли Берман вообще в себя, если до сих пор не делает попыток дышать. Он проверил роговичный рефлекс - ничего. Приподняв веко Бермана, Гудмен увидел нечто очень странное. Обычно при действии фентанила и других сильных наркотиков зрачок сильно сужался. А зрачок Бермана был таким огромным, что занимал практически всю радужку. Гудмен достал карандаш-фонарик и посветил Берману в глаза, но зрачок не реагировал. Не в силах поверить в случившееся доктор Гудмен снова и снова светил фонариком, пока не убедился, что глаза его не обманывают. И тогда он прошептал: "Боже милосердный!"
Понедельник, 23 февраля
12 часов 34 минуты
Для Сьюзен Уилер и четырех ее товарищей стремительный бросок к лифтовому холлу прекрасно соответствовал их представлениям о клинической медицине, как о чем-то, требующем напряжения всех сил. В их безудержном натиске было что-то драматическое. Изумленные больные, в ожидании своих врачей сидевшие в коридоре и перелистывающие старые номера "Нью-Йорк Мэгэзин", завидя несущуюся группу, поджимали ноги. Они провожали удивленным взглядом бегущих людей, придерживающих на ходу выпрыгивающие из карманов ручки, фонарики-карандаши, стетоскопы и другие атрибуты врачебной профессии.
Головы больных, как по команде, поворачивались вслед удаляющейся по коридору группе. В голове у каждого возникла мысль - вот врачи спешат на срочный вызов, и каждый удовлетворенно отмечал, как ревностно они бегут выполнять свой долг. Воистину, Мемориал был великой больницей.
Возле лифта возникло моментальное замешательство. Беллоуз давил на кнопку "Вниз" так, как будто этот кусочек пластика мог ускорить движение лифта. Указатели этажей над всеми лифтовыми дверьми показывали, что лифты неспешно поднимаются, останавливаясь на каждом этаже, чтоб неторопливо выгрузить и принять пассажиров. Для случаев крайней срочности рядом с лифтами был предусмотрен телефон. Беллоуз схватил трубку и вызвал дежурного. Тот не ответил. Бывало, дежурные в Мемориале отвлекались минут на пять, чтоб звякнуть домой.
- Чертовы лифты, - прошипел Беллоуз, в десятый раз тыкая в кнопку вызова лифта. Его глаза прыгнули с дверей, ведущих на лестничные пролеты, на лифтовой указатель. "Лестница", - наконец решительно сказал он.
Через секунду группа влетела на лестницу и начала свой длинный спиралевидный марш-бросок с десятого этажа на второй. Лестница казалась бесконечной. Прыгая через две-три ступеньки, они совершали бессчетные левые повороты. Миновали шестой этаж. На четвертом притормозили до шага, так как из-за отсутствия лампочки в пролете царила темнота. Затем снова побежали.
Файрвизер стал замедлять ход, и Сьюзен обошла его на повороте.
- Я не понимаю, какого черта мы так несемся, - пропыхтел он, когда Сьюзен сравнялась с ним. "Пока парадом командую Беллоуз и ему подобные, я не могу что-либо предположить. Что будет дальше - не знаю, но и не хочу высовываться".
Файрвизер перешел на медленный шаг и быстро отстал. Сьюзен подбегала к площадке третьего этажа, когда услышала, как Беллоуз колотится в запертую дверь на втором. Он изо всех сил завопил, чтоб ему открыли, и его голос разнесся по лестничной клетке, отражаясь и замирая. Когда Сьюзен достигла второго этажа, дверь уже открыли. Найлз придержал для нее створку, и она вошла в коридор. От непрерывных поворотов налево у нее кружилась голова, но она не остановилась, а пошла вместе со всеми прямо к БИТу.
Теперь, по контрасту с полумраком лестницы, палата была залита светом люминесцентных ламп так, что казалось, каждый предмет светится отраженным светом. Белый виниловый пол усиливал этот эффект.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55