одно или несколько. Ведь какие-то неизвестные могли и подстерегать старика на станции "Лесной". В этом случае присутствие молодого Гущака в городе потеряло бы свое значение. А вы этим не поинтересовались. Наконец, есть белые пятна и в заключениях экспертизы. Не хочу вас учить...
- Почему же, учите, Дмитрий Иванович, учите... Я с удовольствием, попытался улыбнуться Суббота. - Как там сказано: и чужому обучайтесь, и своего не чурайтесь.
- Шевченко в эти слова иной смысл вкладывал, более глубокий.
- Не имеет значения, Дмитрий Иванович. Хорошее слово в любую песню ложится.
- Ну, коли так, то теперь и об объективности скажу. Вы на меня обиделись, дескать, я вас в предвзятости обвиняю. Но ведь, чего греха таить, случается она и у нашего брата. Иной раз слишком уж много места занимает, как бы это сказать, авторское самолюбие следователя. Или, мягко говоря, - добавил Коваль, заметив, как вспыхнул Суббота, - авторская любовь к выношенной и взлелеянной версии, в которую он поверил. Как у поэта, художника или артиста, создавшего образ. Невольно, незаметно для себя следователь дополняет образ преступника теми чертами, а ход событий теми эпизодами, которых ему не хватает для обвинительного заключения.
Суббота слушал подполковника, уставив взгляд в некрашеный пол веранды.
- Не принимайте моих замечаний на свой счет, - заметил Коваль. - Но кое-что может касаться и данного дела, в частности авторское самолюбие. Это - человеческая слабость, и с нею трудно бороться.
- Товарищ подполковник, следователям такой субъективизм не свойствен. Мы - не поэты. И было бы нарушением социалистической законности...
- Было или не было... - перебил его Коваль, - но бывает...
Суббота подумал, что подполковник снова вспомнил дело Сосновского, в котором ему неожиданно пришлось выступить в роли защитника осужденного, признав и свою ошибку.
- И оперативник, и следователь иногда отмахиваются от всего, что противоречит уже сложившемуся представлению о происшедшем, - продолжал Коваль.
- Предубеждение для следователя - вещь абсолютно недопустимая!
- Как и всякий человек, он не может быть беспристрастным. У него есть свои взгляды, представления, вкусы и полностью избавиться от них невозможно. Да и не нужно, - уверенно произнес Коваль, немало удивив этим Субботу. - Он ищет истину. А без человеческих эмоций нет и не может быть человеческого искания истины. Надо только научиться контролировать свои эмоции, чтобы они не искажали действительность.
Коваль умолк. Он заметил, что Суббота слушает не его, а прислушивается к тому, что происходит в комнате. Оттуда доносились чьи-то мягкие шаги.
- Ежик, - улыбнулся Коваль. - Днем спит, а ночью охотится. Да вот дочка приучила его просыпаться в обед и лакать молоко. Сейчас она в Буче, в пионерском лагере, а он молоко ищет... Но продолжим наш разговор, если он вам интересен... - И, не дожидаясь ответа, сказал: - В нашей работе очень важна объективность. Ни в коем случае нельзя поддаваться недобрым чувствам к отдельным лицам.
Суббота встрепенулся:
- Мне очень досадно, Дмитрий Иванович, что вы... именно вы... могли так подумать. Я...
- Ну, нельзя же так, Валентин Николаевич. Вы ведь обещали не обижаться. Повторяю, не о вас речь. Общие рассуждения. - Коваль положил свою руку на руку Субботы и, пока тот допивал холодный кофе, медленно разминал папиросу. - Меня, например, больше интересует сейчас не Василий Гущак, а его дед.
- Но дед убит, и мы устанавливаем, кто убийца!
Чем больше недоумевал и горячился молодой следователь, тем меньше оставалось в нем самоуверенности и тем больше нравился он Ковалю.
- Меня волнует проблема жертвы, - продолжал подполковник. - И причина, и обстоятельства преступления полностью выясняются только после всестороннего изучения личности потерпевшего. Жертва является одним из участников события. Без жертвы нет преступления. И жертва не только объект преступления - своим неправильным поведением она может благоприятствовать его совершению. - Он снова замолчал, чтобы проверить, какое впечатление производят его слова. - Например, пешеход, перебегающий улицу при красном светофоре. Бывают случаи, когда жертва просто-напросто создает условия для преступления. Я никогда не разберусь в преступлении, пока не установлю, что из себя представляет или представляла жертва и каковы ее связи с окружающим миром.
- Наш "канадец" не собирался устраивать аварию.
- Убежден, что именно через старика Гущака надо выходить на его убийцу. Любые наши предположения и догадки могут так или иначе связать известные нам факты, но они не заменят фактов и ничего не докажут. Я не могу понять, как прокурор согласился санкционировать предварительный арест Василия Гущака. Признайтесь, здорово вы нажимали...
Суббота молчал.
- Я займусь сейчас "археологией", - Коваль дружески улыбнулся помрачневшему гостю, - окунусь в старину и попробую что-нибудь узнать о жертве трагедии - Андрее Гущаке, о его молодости, о том, кем он был, откуда родом, как жил, что делал, почему эмигрировал, - словом, попытаюсь воскресить его образ.
Следователь смотрел на еще короткие тени домов и деревьев и уныло думал о том, как ему не повезло, что при первом же серьезном расследовании пришлось иметь дело с этим упрямым Ковалем. Придется, в конце концов, с ним все-таки поссориться, хотя очень и очень не хочется.
- Ваш лейтенант Андрейко уже собрал сведения о старом "канадце".
- Знаю, - кивнул подполковник. - Только все эти сведения официальные, поверхностные.
- Человек прожил в стране всего две недели, и ваши усилия бесплодны.
- Две недели тоже кое-что значат, - сказал Коваль. - Но я не отбрасываю и тех тридцати лет, которые прожил Гущак на Украине до эмиграции.
- Все это задержит расследование. Мы не уложимся в сроки. И главное ни к чему. Завтра студент сознается - и делу конец. Он уже вчера раскрыл было рот, но что-то его удержало.
- Но ведь, возможно, он что-то совсем другое хотел сказать, иронически усмехнулся Коваль, но, почувствовав, что Суббота снова готов обидеться, перевел разговор на другую тему: - А знаете, Валентин Николаевич, почему я стал оперативником, почему так люблю самый процесс розыска и расследования? - неожиданно спросил он. - Я ведь учился в техническом учебном заведении, должен был механиком стать. Но вот как-то вычитал у Дарвина, что удовлетворение от наблюдения и деятельности мысли несравнимо выше того, которое дает любое техническое умение или спорт...
- Простите, Дмитрий Иванович, - возразил Суббота, - работа механика это не только техническое умение, но и деятельность мысли. То же самое и в спорте.
- Да, конечно. Но надеюсь, вы не станете спорить, если я скажу, что для механика или спортсмена наблюдение все-таки менее важно, чем для нас. Наша деятельность - это прежде всего наблюдение, затем розыск, расследование, умозаключение, эн плюс единица вариантов и версий, гипотез, предположений, и наконец - внезапный луч света в темном царстве неизвестности.
- Обычная умственная деятельность.
- Обычная? Не совсем. Смею вас заверить: наша работа близка к творческой.
Суббота пожал плечами.
- Вы заметили, - невозмутимо продолжал Коваль, - что я немного перефразировал Добролюбова. Неизвестность для нас действительно темное царство. И мы обязаны озарить его лучом истины. Истина, дорогой Валентин Николаевич, для нас дороже всего на свете. Ничто не может с нею сравниться. Она прекрасна. И именно в этом смысле наш поиск близок к поиску научному, и мы испытываем те же муки, что и художник, который ищет образ в мире прекрасного, то есть муки творчества. Потому что мы тоже стремимся к прекрасному, а это прекрасное в нашем деле, как я уже имел честь вам докладывать, - истина. И только она! И во имя истины мы жертвуем всем, решительно всем, тем паче авторским тщеславием. Что же все это означает в практическом преломлении? А то, что завтра же утром я отправляюсь в Центральный архив Октябрьской революции, - Коваль пристально взглянул на Субботу. - Кое-какие любопытные подробности я уже обнаружил в архиве нашего министерства. - И, заметив, как насторожился следователь, добавил: - Выводы делать пока еще рано. Мой поиск находится сейчас на первой стадии и направлен на изучение жертвы. В начале двадцать третьего года велось следствие по делу некоего Андрея Гущака, участника ограбления банка Внешторга. Не тот ли самый?! Естественно, меня это очень интересует.
Суббота безнадежно махнул рукой.
Сперва он радовался, когда узнал, что комиссар подключил к делу Гущака самого Коваля. Потом у него возникли сомнения: столкнувшись с конкретными рассуждениями подполковника, он заподозрил его в педантизме. А теперь ему стало ясно: Коваль просто-напросто затягивает расследование. Можно подумать, оперативник с луны свалился и не знает, что милиция тоже должна соблюдать известные сроки.
- Спасибо вам, Дмитрий Иванович, за гостеприимство.
- Это вам спасибо за помощь в саду.
Скрипнула калитка. Коваль не заметил, как у Субботы заблестели глаза. Во двор вошла Наташа. В коротеньком цветастом платьице, загорелая, со взлохмаченной прической и пионерским галстуком на груди, она была похожа на школьницу.
- Какими ветрами?! - радостно воскликнул Коваль. - Не знакомы? - Он обернулся к Субботе: - Наташа.
- Я на несколько минут. Приехали за настольными играми. Привет, Валентин Николаевич, - она подала гостю руку. - Мы уже давно знакомы, бросила отцу.
- Познакомились на теннисе, - объяснил Суббота. - В нашем клубе.
Подробности значения не имели. Тревожное чувство охватило Коваля. Так вот кто этот неизвестный, которого Наташа не показывает и который скоро станет для нее авторитетом большим, чем отец! Все существо подполковника почему-то запротестовало против этого неожиданного выбора дочери. "Дочь прозевал!.. Впрочем, может быть, так только кажется. В конце концов, неплохой парень..."
- А я думал, куда это вы пропали, - говорил тем временем Наташе Суббота.
- На клубный корт выйду в сентябре. А пока приезжайте к нам в лагерь. Там есть где сыграть, - ответила Наташа, направляясь в комнату. - Буду рада, Валентин Николаевич.
- Я пошел, Дмитрий Иванович, - сказал Суббота, провожая взглядом Наташу.
Так и не объяснив Ковалю, что привело его сегодня в гости, следователь вышел в сад, открыл калитку и исчез. Подполковнику все-таки хотелось думать, что приходил Суббота по делу, чтобы, так сказать, проверить себя...
9
Два дня подряд ездил Дмитрий Иванович на бывшую окраину города, где испокон веку находились штабы, военные училища. Район этот стал теперь как бы ближе: город после войны разросся, старые улицы и площади влились в него и стали полноправными кварталами, оснащенными современным транспортом.
Коваля интересовали не военные учреждения - он ездил в модерновое высотное здание из железобетона и стекла, которое было видно далеко-далеко - зеленоватыми огнями светились его окна во всю стену, - в Центральный архив Октябрьской революции.
В материалах Министерства внутренних дед подполковник нашел только упоминание о каком-то Гущаке, одном из мелких атаманчиков, которые расплодились во время гражданской войны, как мыши в урожайный год. Был ли это тот самый Андрей Гущак или какой-нибудь его однофамилец, установить не удалось. И подполковник возлагал теперь надежды на Центральный архив, где хранилась вся документация тех далеких времен.
Надежды его, однако, не оправдывались. Шел второй день работы в архиве. Коваль просмотрел целые горы подшивок, разных бумаг, пожелтевших и уже таких ветхих, что, казалось, вот-вот рассыплются.
От бумаг этих пахло плесенью и пылью. Казалось, с годами они потеряли всякую связь с жизнью. На многих из них уже выцвели чернила из бузины, отдельные слова было почти невозможно прочесть, и Коваль подумал, что недалеко то время, когда придется читать эти документы с помощью экспертизы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43