А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

День был жаркий, и публика стоя пила «дайкири». Едва капитан Сегура сделал Милли предложение, как ее дуэнья куда-то пропала, но ребенок, который поджег Томаса Эрла Паркмена младшего, так и не вернулся, как ни мечтал об этом Уормолд. Казалось, что Милли переросла обе крайности своего характера. Она объявила тактично, как взрослая:
— Пойду куплю Беатрисе на дорогу каких-нибудь журналов. — И, отойдя к книжному киоску, повернулась к ним спиной.
— Простите меня, — сказал Уормолд. — Когда я вернусь, я им скажу, что вы ничего не знали. Интересно, куда вас теперь пошлют?
— Наверно, к Персидскому заливу. В Басру.
— Почему к Персидскому заливу?
— Так они себе представляют чистилище. Искупление грехов потом и слезами. А у вашей фирмы нет представителя в Басре?
— Боюсь, что моя фирма не захочет больше меня держать.
— Что же вы будете делать?
— Спасибо бедняге Раулю, у меня хватит денег, чтобы отправить Милли на год в Швейцарию. А потом, ей-богу, не знаю.
— Вы могли бы открыть лавочку, где продают все эти штуки для розыгрыша, — ну, знаете: окровавленные пальцы, чернильные пятна, муху на куске сахара… Господи, до чего ужасны все эти проводы! Ступайте домой, не надо вам дожидаться отлета.
— Когда я вас увижу?
— Постараюсь не поехать в Басру. Постараюсь остаться в секретариате с Анжеликой, Этель и мисс Дженкинсон. Если повезет, буду кончать в шесть, и мы сможем встретиться в угловом ресторане, наскоро что-нибудь перекусить и пойти в кино. Какая унылая жизнь, правда? Вроде ЮНЕСКО или съезда писателей. Тут с вами мне было весело.
— Это правда.
— Ну, а теперь — уходите.
Он подошел к книжному киоску, где стояла Милли.
— Идем, — сказал он.
— А как же Беатриса? Ведь я не отдала ей журналы.
— Ей не нужны журналы.
— И я с ней не попрощалась.
— Поздно. У нее уже проверили паспорт. Увидишь ее в Лондоне… Надеюсь.
Казалось, что весь остаток жизни они проведут на аэродромах. На этот раз отлетал самолет голландской авиакомпании, было три часа утра, небо розовело, отражая неоновые лампы киосков и посадочные огни, а «проводы» им устраивал капитан Сегура. Он всячески старался скрыть, что его миссия носит официальный характер, и вел себя по-домашнему, но все равно их отъезд был похож на высылку. Сегура сказал с укором:
— Вы сами меня вынудили!
— Ваши методы куда человечнее, чем у Картера или у доктора Брауна. Кстати, что вы собираетесь делать с Брауном?
— Он решил, что ему необходимо вернуться в Швейцарию по делам, связанным с точным инструментом.
— А куда он взял билет?
— Не знаю. Кто бы они там ни были, они очень довольны, что раздобыли ваши чертежи.
— Мои чертежи?
— Да, чертежи сооружений в Орьенте. Доктор Браун сможет похвастаться еще и тем, что избавился от опасного агента.
— От кого, от меня?
— Да. На Кубе будет спокойнее без вас обоих, но мне жалко расставаться с Милли.
— Милли все равно не вышла бы за вас замуж. Ей не нравятся портсигары из человеческой кожи.
— Вам когда-нибудь говорили, чья это кожа?
— Нет.
— Полицейского, который замучил насмерть моего отца. Видите ли, мой отец был бедняком. Он принадлежал к классу пытаемых.
Подошла Милли, нагруженная журналами «Тайм», «Лайф», «Пари-матч» и «Куик». Было уже четверть четвертого, и небо над взлетной дорожкой посерело — забрезжил призрачный рассвет. Летчики направились к самолету, за ними прошла стюардесса. Он знал всех троих в лицо: несколько недель назад они сидели с Беатрисой за столиком в «Тропикане». Громкоговоритель известил по-английски и по-испански об отлете самолета номер 396 на Монреаль и Амстердам.
— Вот вам на память, — сказал Сегура.
Он дал им по маленькому свертку. Они развернули свои подарки, когда самолет еще летел над Гаваной; цепочка огней приморского бульвара ушла в сторону и скрылась из виду; море опустилось, как занавес, над их прошлым. В свертке Уормолда была бутылочка «Опоры Гранта» и пуля, выпущенная из полицейского пистолета. У Милли — маленькая серебряная подковка с ее инициалами.
— А почему он подарил тебе пулю? — спросила она.
— Шутка, и не очень остроумная. И все же он не такой уж плохой человек, — сказал Уормолд.
— Но совсем не годится в мужья, — ответила повзрослевшая Милли.
ЭПИЛОГ
В ЛОНДОНЕ
Когда он назвал свое имя, на него посмотрели с любопытством, а потом посадили в лифт и повезли, к его удивлению, не вверх, а вниз. Теперь он сидел в длинном подземном коридоре и смотрел на красную лампочку, горевшую над дверью; ему сказали, что он может войти, когда загорится зеленый свет, и ни минутой раньше. Люди, не обращавшие внимания на лампочку, входили и выходили; одни держали папки с бумагами, другие — портфели, какой-то человек был в форме полковника. Никто на него не смотрел; он чувствовал, что почему-то их стесняет; они старались отвернуться, как отворачиваются от калеки. Но, наверно, дело тут было не в его хромоте.
По коридору от лифта прошел Готорн. Костюм его был помят, будто он спал, не раздеваясь: видно, прилетел ночным самолетом с Ямайки. Готорн тоже не взглянул бы на Уормолда, если бы тот его не окликнул:
— Эй, Готорн!
— Ах, это вы, Уормолд.
— Беатриса долетела благополучно?
— Конечно.
— А где она?
— Понятия не имею.
— Что здесь происходит? Можно подумать, что военно-полевой суд.
— А тут и в самом деле идет военно-полевой суд. — Готорн сказал это ледяным тоном и прошел в дверь, над которой горела лампочка. Часы показывали 11:25, а вызвали Уормолда на одиннадцать.
Он раздумывал, могут ли они что-нибудь с ним сделать, кроме того, что выгонят, впрочем, они уже и так его выгнали. Это бесспорно. Сейчас они, вероятно, решают его судьбу. Им вряд ли удастся подвести его под закон о разглашении государственной тайны. Он выдумывал тайны, а не разглашал их. Конечно, они могут помешать ему получить работу за границей, а службу в Англии человеку в его годы не так-то легко найти, но зато он и не подумает возвращать им деньги. Деньги нужны Милли; ему теперь казалось, что он честно заработал эти деньги, став мишенью для Картера — и для его пули, и для его яда.
В 11:35 из комнаты вышел полковник и быстро зашагал к лифту; вид у него был разгоряченный и сердитый. «Вот идет судья-вешатель», — подумал Уормолд. Вслед за ним появился человек в грубошерстном пиджаке. У него были глубоко запавшие голубые глаза; несмотря на штатский костюм, было ясно, что он моряк. Взгляд его ненароком скользнул по Уормолду, но он быстро отвел глаза — видно, был человек порядочный. Он крикнул: «Обождите, полковник!» — и пошел по коридору с небольшой раскачкой, словно опять был у себя на мостике в штормовую погоду. За ним вышел Готорн, разговаривая с каким-то очень молодым человеком, а потом у Уормолда вдруг перехватило дух, потому что загорелся зеленый свет и перед ним оказалась Беатриса.
— Вам надо туда, — сказала она.
— А какой мне вынесли приговор?
— Не могу сейчас с вами разговаривать. Где вы остановились?
Он назвал гостиницу.
— Я приду к вам в шесть. Если смогу.
— Меня расстреляют на рассвете?
— Не волнуйтесь. Идите. Он не любит, когда его заставляют ждать.
— А что будет с вами?
— Джакарта.
— Где это?
— На краю света. Дальше, чем Басра. Ну, идите же, идите.
За столом в полном одиночестве сидел человек с черным моноклем в глазу. Он сказал:
— Садитесь, Уормолд.
— Нет, лучше уж я постою.
— Это цитата, правда?
— Какая цитата?
— Я отлично помню, что слышал эту фразу в какой-то пьесе на любительском спектакле. Много лет назад.
Уормолд сел. Он сказал:
— Вы не имеете права посылать ее в Джакарту.
— Кого?
— Беатрису.
— Кто это такая? Ах, ваша секретарша… Терпеть не могу нашу манеру называть всех по именам! По этому вопросу вам надо обратиться к мисс Дженкинсон. Слава богу, она ведает секретариатом, а не я!
— Беатриса ни в чем не виновата.
— Ни в чем?.. Послушайте, Уормолд. Мы решили ликвидировать вашу резидентуру, но тут встал вопрос: что нам делать с вами?
Ну вот, держись! Судя по лицу полковника — одного из судей — ни на что хорошее рассчитывать не приходится. Шеф вынул монокль, и Уормолд был поражен младенческой голубизной его глаза. Шеф сказал:
— Мы решили, что самое лучшее для вас в данное время — это остаться в Англии на преподавательской работе. Читать лекции о том, как руководить агентурой за границей. И тому подобное. — Казалось, что ему надо проглотить что-то очень горькое. Он добавил: — Само собой разумеется (у нас это принято, когда наш человек уходит с заграничной работы), мы представим вас к ордену. Думаю, что для вас — вы ведь работали недолго — можно хлопотать только о КБИ третьей степени.
Они чинно поздоровались, затерянные среди зеленых стульев в гостиной недорогого отеля под названием «Пенденнис», где-то возле Гауэр-стрит.
— Боюсь, что не смогу раздобыть вам чего-нибудь выпить, — сказал он. — Это гостиница общества трезвости.
— Как вы сюда попали?
— Я останавливался здесь в детстве, когда приезжал с родителями. Трезвость меня тогда не угнетала. Беатриса, что происходит? Они что, совсем одурели?
— Да, одурели от ярости на нас обоих. Они считают, что я должна была сразу вас раскусить. Шеф созвал целое совещание. Там были все его офицеры связи — и от военного министерства, и от адмиралтейства, и от военно-воздушных сил. Перед ними лежали все ваши донесения, и они обсуждали их одно за другим. Просачивание коммунистов в правительственные органы их мало тронуло — они с легким сердцем послали опровержение в министерство иностранных дел. Да и ваши доклады по экономическим вопросам тоже, — они сразу согласились, что их надо просто дезавуировать. Это ведь касается только Торговой палаты. Все сидели спокойно, пока речь не зашла о военных делах. Там было донесение относительно беспорядков на флоте и другое — о заправочных базах для подводных лодок. Вот тут капитан заявил: «Ну, в этих донесениях должна быть доля правды!» Я тогда сказала: «Взгляните на источник. Он же не существует!» — «Но вы представьте, какими мы будем выглядеть болванами, — сказал капитан. — Морская разведка с ума сойдет от радости!» Однако все это были только цветочки по сравнению с тем, что началось, когда дело дошло до Орьенте.
— Неужели они приняли эти чертежи всерьез?
— Вот когда они напустились на бедного Генри!
— Мне ужасно не нравится, что вы зовете его Генри.
— Он, во-первых, скрыл от них то, что вы продаете пылесосы, и выдал вас за какого-то торгового магната. Но шеф не поддержал этого обвинения. Он почему-то был очень смущен, а Генри, то есть Готорн, вытащил ваше досье, и там, оказывается, была написана правда. Но, конечно, эта папка ни разу не вышла из стен секретариата мисс Дженкинсон. Потом Готорна обвиняли в том, что, увидев чертежи, он не узнал пылесоса. Он ответил, что узнал его сразу, но не понимает, почему принцип устройства пылесоса не может быть использован в каком-нибудь новом виде оружия. После этого они прямо взвыли, требуя вашей крови. Все, кроме шефа. Мне иногда казалось, что он понимает комическую сторону дела. Он им сказал: «Теперь наша задача совершенно ясна: мы должны известить адмиралтейство, военное министерство и министерство воздушного флота о том, что все донесения из Гаваны за последние полгода были абсолютно ложными!»
— И после всего этого они предложили мне работу!
— Ничего удивительного. Капитан рухнул первый. На море, видно, привыкаешь смотреть вдаль. Он сказал, что в глазах адмиралтейства репутация Секретной службы будет окончательно погублена. Отныне они будут полагаться только на морскую разведку. Тогда и полковник сказал: «Если я расскажу эту историю в военном министерстве, нам останется закрыть лавочку». Положение казалось безвыходным, но тут шеф заявил, что, на его взгляд, проще всего разослать еще одно донесение 59200 дробь пять, что, мол, сооружения себя не оправдали, а потому их снесли.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31