А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Не помню. По-моему, она бросилась туда.
– А вы за ней?
– Да.
– С ножом в руке?
– Да.
– В какой руке вы держали нож?
– В правой.
– Вы правша?
– Да.
– Когда вы ее закололи, то держали нож в правой руке?
– Да.
– Она кричала?
– Ее рот.
– Что ее рот?
– Он был открыт.
– Она кричала, значит?
– Нет.
– Но у нее был открыт рот?
– Да.
– Она что-нибудь вам сказала?
– Нет.
– Где она находилась, когда вы ударили ее ножом?
– Там… Возле… Она была… в… в… Я сначала ее не заметил, она была… Там…
– Хорошо, мистер Парчейз, успокойтесь… Успокойтесь, пожалуйста.
– Да, извините.
– Не хотите ли стакан воды?
– Нет, благодарю вас.
– Попытайтесь…
– Да.
– …успокоиться.
– Да.
– Когда вы будете готовы продолжить…
– Я уже готов.
– …просто расскажите мне снова, что произошло в спальне.
– Я заколол ее.
– Где она находилась?
– В стенном шкафу.
– Что она там делала?
– Сначала я ее не заметил. Я ее искал.
– Но все-таки увидели?
– Не сразу.
– И когда вы ее наконец заметили…
– Да.
– Что произошло после того, как вы ее заметили?
– Я… ее заколол.
– Сколько ударов ножом вы ей нанесли?
– Не помню.
– Вы были в ярости?
– Нет, огорчен.
– Почему вы были огорчены?
– Она была мертва.
– Вы были огорчены тем, что убили ее?
– Это было именно так.
– Что именно?
– Она была мертва.
– Вы подумали, что на самом деле этого не было?
– Я надеялся… Я продолжал надеяться, что это ошибка.
– Не понимаю. Что за ошибка, на которую вы продолжали надеяться?
– Что она мертва.
– А когда вы осознали, что не ошибка?
– В общем, я увидел ее… Она… Когда я увидел ее на полу… в… окровавленной сорочке… всю исполосованную… и… ее… ее… горло перерезано, я… Я понял, что она мертва, я понял, что это правда, и я… Я взял ее на руки, обнимал ее, баюкал…
– Зачем вы это делали?
– Я плакал.
– Это случилось после того, как вы поняли, что она мертва?
– Да, после.
– Так вот откуда кровь на вашей одежде?..
– Да.
– Потому что вы обнимали свою мачеху?
– Да. И мою сестру Эмили. Я и Эмили держал на руках.
– А Еву вы обнимали?
– Нет. Ева была… под покрывалом. Я… только Эмили. Я обнимал только Эмили.
– В какой момент?
– Я… Я поднял ее… она лежала на полу в дверном проеме.
– Вы теперь говорите об Эмили?
– Да, о ней.
– Что было на ней?
– Короткая ночная рубашка и… трусики.
– Какого цвета была ночная рубашка?
– Голубого.
– У нее были рукава?
– Нет.
– Какого цвета трусики?
– Не знаю.
– Во что была одета Ева?
– Не знаю. Она была укрыта покрывалом.
– Но Эмили в кровати не было?
– Нет.
– Когда именно вы направились в комнату, где спали девочки?
– После.
– После чего?
– После Морин.
– Зачем вы пошли в комнату девочек?
– Морин была мертва. Я хотел…
– Да?
– Я пошел повидаться с девочками.
– Вы по-прежнему держали в руке нож?
– Что?
– Нож. Был ли он…
– Да.
– …по-прежнему у вас в руке?
– Да.
– Вы все еще держали в руке нож?
– Да, я… по-прежнему держал его в руке.
– Итак, вы зашли в комнату к девочкам с ножом в руке.
– Да.
– Что вы сделали потом?
– Я заколол и девочек.
– Которой из девочек вы первой нанесли удар?
– Эмили. Она как раз стояла в дверях.
– Она встала с кровати и стояла в дверях, так?
– Она… да. Да, все так.
– Вы что-нибудь ей сказали?
– Нет.
– Сколько вы ей нанесли ударов?
– Много. Должно быть, много.
– Она кричала?
– Не помню.
– Что вы сделали потом?
– Я подошел к кровати, где спала Ева. У стенки. И ее тоже заколол.
– Через покрывало?
– Через.
– А потом?
– Ушел.
– Вы сказали, что обнимали свою сестру…
– Что?
– …Эмили. Вы сказали, что обнимали…
– Да, должно быть, это… это было… наверное, после того, как я заколол Еву, я… Когда выходил из комнаты, я… Эмили лежала на полу в дверях, и я… обнял ее, я… Опустился рядом с ней на колени и просто… обнял ее, и мне кажется, я плакал, мне кажется, я не переставал плакать. Потому что все было так чертовски печально… Так печально!..
– Что вы делали потом? После того, как обнимали Эмили?
– Я осторожно положил ее… Я опустил ее… снова на пол и ушел из дома.
– Через входную дверь?
– Нет.
– Вы не ушли той же дорогой, что пришли?
– Нет.
– Почему?
– У меня была кровь на одежде.
– Каким путем вы ушли?
– Через боковую дверь. Я запер ее за собой.
– Каким образом?
– Нажал и повернул кнопку на дверной ручке.
– Хорошо, вы вышли через боковую дверь, и куда отправились? Можете описать свой маршрут?
– Я пошел на запад по направлению к пляжу.
– Вы все еще держали в руке нож?
– Я… не помню.
– Вы можете сказать мне, где сейчас этот нож?
– Не знаю.
– Вы не знаете, куда подевался нож?
– Нет.
– А вы не оставили его в доме?
– Не помню.
– Может быть, выбросили где-нибудь в окрестностях?
– Не помню.
– Когда вы вышли из дома, вы случайно не направились к заливчику?
– Нет.
– И нигде рядом с заливчиком не проходили?
– Нет.
– Итак, вы не могли бросить нож в воду где-нибудь позади дома?
– Я не помню.
– Но вы точно помните, что не подходили к заливчику?
– Точно.
– Вы вышли из дома…
– Да. Обошел его и направился по Джакаранда-Драйв к пляжу.
– Нож все еще был у вас в руке?
– Наверное.
– Что вы сделали потом?
– Это частная собственность, которая принадлежит… Это боковая дорога к пляжу, она принадлежит людям, которые живут на этом участке. Частная дорога. При въезде поперек висит цепь. Я перелез через нее и пошел дальше через сосновый бор…
– Все еще держа в руке нож?
– Не помню.
– Продолжайте.
– Я вышел на пляж. Дорога выходит прямо на пляж…
– Да?
– …и некоторое время шел по пляжу.
– Все еще держа в руке нож?
– Дайте вспомнить…
– Не торопитесь.
– Должно быть, я бросил его в воду.
– В залив?
– Да. Пока я бродил, швырнул в залив.
– А потом?
– Я упал на песок и начал плакать. Немного погодя я поднялся и побрел обратно к сосновому бору. Там маленькая беседка прямо рядом с пляжем – ее построила ассоциация. Там стоит стол с лавочками по бокам. Я залез на стол и вытянулся, закинул руки за голову. Наверное, я собирался поспать. Я еще не осознал, что случилось. У меня не было никакого представления о том, что делать дальше.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… Морин мертвая. И девочки. Я не знал, то ли мне… пойти в полицию и рассказать обо всем, то ли… просто подождать и посмотреть, как все обернется. Я не хотел идти в полицию, я боялся, что они меня изобьют или…
– Но ведь никто здесь не оскорбил вас, не…
– Нет-нет.
– …унизил.
– Нет, все отнеслись… Просто наслушаешься рассказов про полицию… А это… я думал, они могли бы… знаете… подумать, что я… знаете… что-нибудь сделал с… Морин.
– Что вы подразумеваете под «что-нибудь сделал»?
– Ну, вы же знаете?
– Не могли бы вы все-таки объяснить, что имеете в виду?
– Вы же сами знаете?
– Я в этом не уверен.
– Вы же знаете, она в одной ночной рубашке и все такое.
– Да, и что же?
– У полиции могла возникнуть идея, что я с ней что-то сделал. Ну, например, знаете, приставал к ней или что-нибудь еще?
– А вы приставали?
– Нет, сэр. Нет, что вы.
– Тем не менее, вы держали ее в своих объятиях? Вы обнимали ее?
– Да, но я не… знаете… я не делал… я не делал того, о чем могла подумать полиция, если бы я… если бы я пошел к ним и рассказал… рассказал им… о том, что произошло.
– Вы обнимали и Эмили, не так ли?
– Да, но я не…
– Продолжайте. Я слушаю.
– Ничего ей не сделал.
– Но вы боялись, что полиция может подумать, что вы с ней тоже что-нибудь сделали?
– Это верно.
– В сексуальном смысле?
– Да.
– Но вы этим не занимались?
– Нет, сэр, нет, что вы!
– Ни с Эмили, ни с Морин?
– Она была… знаете… ее ночная рубашка была изодрана в клочья.
– Рубашка Морин?
– Да, но я ничего не сделал, клянусь Богом.
– А причина, по которой вы не сразу пошли в полицию…
– Там могли подумать, что я что-нибудь сделал с ней.
– Вы боялись, что они могут подумать, будто вы сексуально обесчестили ее?
– Да.
– Морин?
– Да.
– И что они изобьют вас, если обнаружат это?
– Да. Если они только подумают, что я это сделал, понимаете?
– Мистер Парчейз, почему вы убили Морин?
– Я не знаю.
– Почему вы убили Эмили?
– Не знаю.
– А Еву?
– Не знаю.
– Мистер Парчейз, я обязан перемотать магнитофонную ленту, отпечатать ваши показания на бумаге, и нужно, чтобы вы их внимательно прочитали, перед тем как подписать. При этом, если хотите что-нибудь добавить к своим показаниями или убрать, это ваше право. А пока что я еще не выключаю магнитофон. Не хотите ли что-нибудь добавить к своим показаниям?
– Ничего.
– Тогда пока все, – подвел итог Юренберг.
Глава 8
Когда мы с Джейми вернулись ко мне в контору, было около половины второго. Я был голоден, но у меня не было никакого желания завтракать с ним. Поэтому я промолчал. Его горе перестало быть личным и переросло в общечеловеческую трагедию. Мне нечего было ему сказать. По крайней мере, пока. Я вышел из машины и направился к тому месту, где он поставил свою. Он сразу же начал говорить о Майкле, а у меня появилось то же чувство, что и в два часа прошлой ночью в баре – что он разговаривает с самим собой, принимая мои кивки или возражения только как ремарки, сообщающие выразительность его монологу.
– Мне казалось, что он все это уже пережил, – рассказывал он. – Не далее как в прошлый вторник они с Морин сидели на кухне и разговаривали. По-настоящему сердечная беседа. Обсуждали то, что я прекратил выплату алиментов, планировали его возвращение в школу… Они готовы были разговаривать хоть до утра, если бы я не напомнил им о том, что собираюсь лечь и что у меня завтра трудный день.
«Завтра» – означало «среда». И Джейми, вне всякого сомнения, предстоял день в коттедже на берегу залива. Несмотря на это, в ночь со вторника на среду его сын Майкл сидел на кухне и сердечно беседовал с Морин. Как-то все это совсем не вязалось с представлением о человеке, который пять дней спустя, сидя за тем же самым столом, схватит нож.
– Знаешь, на нем это отразилось тяжелей всего, – сказал Джейми. – Ему было всего десять, когда я расстался с Бетти. Понадобилось полтора года, чтобы прийти к соглашению: она все время создавала трудности. – Он открыл дверь и залез внутрь. – Но знаешь, – продолжал он, – я на самом деле был уверен, что он все уже пережил. В сентябре приехал сюда, поступил во Флориде в университет… Ну хорошо, в январе его исключили, но я искренне полагал, что он собирался возобновить учебу. Думал, что он снова… начал меня уважать. Любить.
Джейми покачал головой. На меня он не смотрел. Его руки лежали на рулевом колесе, а сам он уставился сквозь ветровое стекло на ослепительно белую стену, окружавшую комплекс конторских зданий.
– И вот сегодня днем, один на один в кабинете, я спросил у него: «Майкл, зачем ты это сделал? Майкл, ради всего святого, чего ради ты это сделал?» А он взглянул на меня и сказал: «Это твоя вина, папа, это из-за тебя», – и вот тогда я обозвал его сукиным сыном, паршивым сукиным сыном и схватил его за горло. Потому что он… как бы вернулся в прошлое, понимаешь? Ему опять было десять лет, и он снова обвинял меня, только на этот раз обвинял меня в чудовищном преступлении, которое совершил сам. Он так и сказал, что это моя вина, что все из-за меня!.. Мэтт, я… хотел прикончить его. Я готов был его растерзать. Если бы не вмешался Юренберг, я бы его убил! Да простит меня Бог, но я бы это сделал.
Как только я ступил на порог конторы, Синтия тут же обрадовала.
– Приходил Галатье, – доложила она.
– По-моему, я просил тебя отменить встречу.
– Я так и сделала. А он все равно взял и приперся.
– Ладно, свяжись с ним. Нет, погоди… Сначала закажи мне сандвич и бутылку пива, а уж потом позвони Галатье.
– С чем сандвич?
– Кусок ржаного хлеба с ветчиной, а вообще-то все равно – какой угодно…
– На твоем столе список телефонных звонков.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27