А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Особенно если сейчас ты скажешь мне, что его смерть наступила в результате несчастного случая. Ты ведь это собиралась сказать?
— Нет, но такой исход вполне возможен.
— Жаль. У нас ничего нет, кроме косвенных улик. Может, все-таки накопаешь что-нибудь? Будет жаль, если время и деньги, затраченные на поездку, окажутся бессмысленной тратой, одобрить которую может только старый сумасшедший лунатик.
— Ах, Арган. Я как раз собиралась спросить про него.
— Да, он, — согласился Боттандо. — Кажется, он залег на дно. Может быть, решил, что мы были правы, взявшись расследовать это дело. Во всяком случае, он перестал попрекать меня им. Он не напоминает о себе уже несколько дней, но я уверен: он себя еще проявит. У меня мало времени. Как ты думаешь: этот маленький негодяй сумеет завербовать еще кого-нибудь из наших, кроме Паоло?
Флавия молча покачала головой и положила трубку. Бедный старый Боттандо, думала она. Он хватается за соломинку. И внезапно ей в голову пришла очень скверная мысль.
ГЛАВА 14
Одной из главных трагедий старшего партнера местной медицинской практики было то, что его родители, мистер и миссис Роберт Джонсон из Ипсвича, назвали его Сэмюэлем. Чуть меньшей трагедией было то, что он в самом нежном возрасте выразил твердое намерение стать врачом. Всю жизнь люди посмеивались, когда им представляли Сэмюэля Джонсона. Не было такой шутки или анекдота, связанного с именем Босуэлла, которую бы он не слышал десятки раз. Ему столько раз повторяли изречения знаменитого лексикографа о медиках и медицине, что ему уже казалось, будто он сам написал их.
В результате Сэмюэль Джонсон, доктор медицины, стал очень замкнутым человеком. И как ни странно (возможно, опытный психолог нашел бы этому объяснение), с годами даже сам он стал замечать, что все больше и больше напоминает всезнайку-лексикографа, который стал проклятием его жизни. Маленький, кругленький, с всклокоченными волосами, с застарелыми пятнами еды на одежде, он походил на него во всем — даже очки у него на носу были сдвинуты набок под таким же немыслимым углом.
Он также усвоил привычку смущать новых знакомых какой-нибудь резкостью: ему казалось, что, напустив на себя грозный вид, он сможет запугать наиболее робких, прежде чем те успеют отпустить какое-нибудь легкомысленное замечание о его фамилии. Правда, это не очень хорошо ему удавалось, поскольку в жизни он был ленивый дружелюбный человек и его попытки быть грубым производили скорее странное, нежели устрашающее впечатление.
Когда Флавия ворвалась в кабинет доктора Джонсона, решительно протянула ему руку и, энергично встряхнув протянутую в ответ ладонь, без приглашения села на стул для пациентов, все эти упредительные меры оказались напрасными по одной простой причине: Флавия никогда не слышала о Сэмюэле Джонсоне и понятия не имела, что доктор носит самые распространенные в Англии имя и фамилию.
Представившись и не узрев на лице посетительницы и тени улыбки, доктор Джонсон мгновенно проникся к ней симпатией. Девушка показалась ему до того прелестной и милой, что он приветствовал ее в самых изысканных выражениях на старый английский манер. Он так усердствовал, что превзошел своего тезку Джонсона. Любой из его знакомых или родственников испытал бы неловкость от подобной церемонности, однако Флавия была очарована и витиеватой речью, и тихим смехом, и старомодным пенсне. Он немного удивил ее, когда пролил чай на рубашку и рассеянно промокнул ее галстуком, однако это ничуть не повредило ему в глазах гостьи, поскольку Флавия никогда не считала эксцентричность недостатком. Проще говоря, они отлично поладили, и доктор Джонсон поймал себя на том, что пытается произвести впечатление на свою собеседницу.
Флавия пришла к доктору Джонсону от безысходности, питая слабую надежду, что хотя бы он сможет пролить свет на тайну отношений между Форстером и Вероникой Бомонт. Была в их отношениях какая-то странность: они познакомились в Италии, но не сошлись; потом, спустя двадцать лет, Форстер снова появился в жизни Вероники Бомонт, и она наняла его на работу, необходимость которой была весьма сомнительна, и, несмотря на стесненность в средствах, положила ему высокое жалованье. Для чего эта работа была нужна Форстеру, Флавия более или менее понимала — он мог использовать коллекцию Бомонтов как прикрытие для своих махинаций. Но для чего это понадобилось Веронике? Неужели она была настолько далека от реальной жизни, что ничего не замечала?
Проблема заключалась в том, что практически никто ничего не знал. Мэри Верней редко навещала сестру до того, как та перевела дом на ее имя. С другими родственниками Вероника предположительно не общалась, друзей не имела. Полицейские пытались расспросить викария, но тот оказался человеком крайне ненаблюдательным; кухарка тоже не смогла сообщить ничего полезного, поскольку проводила в доме всего несколько часов в день и практически не отлучалась от плиты.
Совсем отчаявшись, Флавия вспомнила, что Веронику консультировал врач, и поспешила нанести визит доктору медицины Сэмюэлю Джонсону. Иногда доктора знают даже больше, чем близкие родственники, но часто бывают слишком щепетильны в том, что касается врачебной тайны.
Румяный доктор Джонсон с пятнами яичницы на одежде, казалось, жаждал ей помочь.
— Да, — подтвердил он, — мисс Бомонт действительно была моей пациенткой. До меня ее пользовал мой предшественник, но пять лет назад он ушел на пенсию. Правда, мисс Бомонт была почти в полном порядке, поэтому не особенно нуждалась в моих услугах. Ее смерть явилась большой трагедией для меня, хотя я и не был сильно удивлен. Я, конечно, не психиатр, но…
— Она умерла от передозировки таблеток?
Он кивнул:
— Да, так было указано в заключении коронера, из этого не делали тайны. Она принимала таблетки от бессонницы и в один прекрасный день приняла их слишком много.
— Она сделала это намеренно?
Доктор Джонсон снял пенсне, выпростал из брюк рубашку, протер пенсне и снова водрузил его на нос. Рубашка так и осталась незаправленной.
— Официальная версия — несчастный случай. Насколько мне известно, следствие не обнаружило причин для самоубийства.
— А неофициальная версия?
— Видите ли, это лекарство при взаимодействии с алкоголем производит странный эффект. Мое личное мнение — а я знал ее много лет — Вероника не могла добровольно уйти из жизни. Она была неуравновешенной, но не до такой степени. Поэтому я склонен считать, что это был несчастный случай.
— Вы говорите — неуравновешенной? А Мэри Верней называла ее сумасшедшей.
— Нет-нет, — запротестовал доктор, — сумасшедшими бывают только бедняки. Некоторые члены семьи Бомонт позволяли себе чудачества, но и только. Я сам этого не застал, но слышал, что мать миссис Верней также обладала своенравным характером. В следующем поколении эту фамильную черту унаследовала бедняжка Вероника.
— А в чем выражалась ее неуравновешенность?
— Она испытывала различные страхи, иногда ее охватывала какая-нибудь навязчивая идея. Звучит как серьезный диагноз, но на самом деле это бывало очень редко. Несколько лет она могла быть совершенно нормальным человеком, потом, как это называли в семье, на нее «находило». Но семья всегда старалась все скрыть.
— А что именно они должны были скрывать? Доктор Джонсон предостерегающе поднял палец:
— Здесь мы подошли к тому, что называется врачебной тайной. Если вы хотите знать, вам лучше спросить у миссис Верней. Я не считаю возможным разглашать подобную информацию.
— Вы хотя бы намекните.
Доктор Джонсон разрывался между желанием угодить посетительнице и чувством долга.
— Она родилась в богатой семье, но с годами их капитал уменьшился. На мой взгляд, они все равно были очень состоятельными людьми, но они смотрели на это иначе. Вероника страдала оттого, что не могла позволить себе многого, что имела в более юные годы. Большей частью ей удавалось совладать с этим чувством, но временами… — он умолк, опасаясь сказать лишнее, — она была не в силах сдержать себя.
— Э-э…
— В своем стремлении получить желаемое она могла перейти все границы.
— Что?
— Простите, мисс, я и так сказал слишком много. Если вас интересуют подробности, спросите у кого-нибудь из членов семьи. Мисс Бомонт не доверяла мне свои тайны.
— Нет, подождите секундочку. Она страдала клептоманией? Я правильно поняла ваш намек?
Но доктор Джонсон был тверд. Типично докторским жестом он сцепил руки и заговорил официальным тоном:
— Это слишком широкое толкование моих слов. В действительности я очень сильно сомневаюсь, что подобное заболевание вообще существует. К тому же любое заболевание у разных людей имеет разные симптомы и по-разному протекает.
— За исключением клептомании.
Флавия так прямо сформулировала свою мысль, что доктор Джонсон смутился и закашлялся.
— Она воровала, правильно?
— Да, — неохотно признал он, оправившись от шока. — Там пару перчаток, там банку лосося… в некоторых лондонских магазинах ее уже знали в лицо. Во всяком случае, так говорила мне миссис Верней. Позже, опомнившись, мисс Вероника объездила все эти магазины и уговорила их не распространять информацию. Нет, больше я не вправе что-либо говорить. Я не психиатр и к тому же работал с ней только в последние годы. То, что я вам рассказываю, я узнал от членов семьи, и вам тоже лучше обратиться к ним. Естественно, они постарались сохранить все в тайне от посторонних.
— Понимаю, — сказала потрясенная Флавия. — Но я пришла поговорить о другом. Меня больше интересовали взаимоотношения мисс Бомонт и мистера Форстера.
Джонсон грозно насупился, и Флавия испугалась, что снова невольно затронула тему, являющуюся предметом врачебной тайны.
— Он оказывает на нее крайне отрицательное влияние, — ответил Джонсон. — Мисс Бомонт была слабой впечатлительной женщиной, и он бессовестно манипулировал ею. В своих собственных интересах, я полагаю.
— Он распродавал имущество Уэллер-Хауса?
— Подробностей я не знаю. Знаю только то, что он сумел втереться к ней в доверие, она давала ему все больше и больше поручений, и ни от одного из них не было никакого толку. Если бы миссис Верней не ограничила его влияние на кузину, дела сейчас обстояли бы еще хуже. Конечно, миссис Верней не могла кардинально изменить ситуацию. Кажется, перед самым концом у них с мисс Бомонт произошла серьезная ссора из-за мистера Форстера. После смерти кузины миссис Верней попыталась помочь людям, пострадавшим от деятельности Форстера, но без особого успеха.
— Вы имеете в виду коттедж Джорджа Бартона?
— Да, Форстер уговорил мисс Бомонт перевести остававшиеся в ее владении коттеджи в собственность строительной компании, которую сам же он и возглавлял. Он собирался отремонтировать и переоборудовать коттеджи, чтобы затем продать их, а прибыль якобы поделить пополам. Я полагаю, он хотел перевести на себя не только коттеджи — он говорил мисс Веронике, будто хочет уменьшить налоги, и тому подобную чепуху. К счастью, этого не случилось. Я лично сомневаюсь, что она получила бы от всего этого хоть пенни. Миссис Верней потратила много времени, пытаясь опротестовать законность сделки по продаже коттеджей, но у нее ничего не вышло. Джордж Бартон оказался на улице, и с этим уже ничего не поделаешь.
— Понятно. Что касается возможности самоубийства… в принципе были у нее причины желать смерти?
— Не было у нее никаких причин, но, когда речь идет о депрессии, никакие причины и не нужны. Другое дело — у нее были причины для депрессии. Она всегда страдала ипохондрической меланхолией, но в последний год, даже чуть больше, была действительно серьезно больна.
— Как так?
— Летом девяносто второго года она перенесла небольшой удар — он не угрожал ни ее жизни, ни дееспособности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34