А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


– Ты что, сбрендил?
Я развел руками, показывая, что у меня другого плана не имеется.
Ангел чуть не плакал. Он обхватил голову старухи обоими руками, закрыл глаза и…
– Мустафа, еще одно условие. .
– Ну что ты от меня хочешь? – парню было явно не по себе. Кажется, его скоро вырвет. Но я ничем не мог помочь ни ему, ни Зинаиде, ни самому себе.
– Ты должен сделать это с любовью в сердце. Может быть я говорю чушь, но мне кажется, что так будет правильнее. Ты просто вспомни, какой была она в первую ночь в лесу.
Я замолчал, предоставив Мустафе полную свободу действий.
А город между тем подползал все ближе и ближе. Самые настырные мелкие вещи нетерпеливо дергали меня за подол плаща, покусывая его неизвестно откуда появляющимися зубками. Я с ужасом представил, какие челюсти у домов.
Мустафа несколько секунд сидел неподвижно, обречено свесив голову, затем, я не знаю, что с ним произошло, лицо осветилось счастьем. Нежно разглядывая сморщенное лицо, он прильнул губами к потрескавшимся сухим губам Зинаиды и замер, в этом самом прекрасном и столь же необычном поцелуе на свете.
Докторская колбаса, больше похожая на «собачью радость», чуть не повизгивая от радости, жадно отхватила кусок походной сумки и с ужасным чавканьем проглотила приличный кусок.
– На, подавись, скотина.
Я швырнул к подножию ближайшей стены остатки сумки, плащ, ненужные ножны и всю ту мелочь, которая болтается в карманах путешественников, в надежде, что они сослужат когда-нибудь службу. Время пришло.
На вещи бросились все окружающие нас предметы. И кажется завязалась потасовка из-за обладания запасной пары моих носков. Тех, не стираных. Дома же неторопливо продолжали сжимать круг. Маленькие домики, попыхтев и получив от больших пару-другую хороших трещин в стенах, прятались за спинами более старших товарищей. Все как в курятнике. Оттолкни ближнего, слопай внизу стоящего.
Что-то слишком долго Мустафа телиться. За это время можно раз десять обшарить чужие мозги, вывернуть их наизнанку и даже узнать, болел ли подопытный в детстве свинкой.
Я потянул ангела за одежду, пытаясь привести его в исходное положение. Тело хранителя подалось слишком легко, с наисчастливейшим лицом, стеклянными глазами Мустафа шлепнулся на камни.
– Да вы что, сговорились? – я чуть не плакал. Зинаида состарилась, Мустафа как наркоман валяется. А я тут один, в свежем уме и чистой памяти должен смотреть, как меня кушают? Ни хрена!
Схватив Мустафу за грудки я влепил ему пару хороших пощечин.
Рожа ангела порозовела, он затряс головой и, наконец-то, пришел в себя.
Не глядя на меня он бросил: – Неси Зинку– и двинулся прямиком на белую стену.
Или свихнулся, или… тоже свихнулся. Иного не дано. Но послушаемся ангела, раз самому в голову не приходит ничего путного.
Зинаида оказалась легка, словно пушинка. Сплошные кости. И безусловно мертва. Черт. Будем надеяться, что Мустафе удалось что-то выкачать их Зинаиды. Жаль девчонку, но ничего не поделаешь.
А ангел, откидывая ногами настырные вещи приблизился к дому с колоннами, встал перед ним и странно затряс руками. Мелко, мелко так. А я еще сомневался в его вменяемости.
Но странное дело. Дом, только что пытавшийся затащить Мустафу выросшими из стен отростками в парадную пасть, замер. Я хочу сказать. что он попросту застыл, как каменный. Собственно, таким он и был.
Чуть слышных треск прошелся по всему зданию и… оно рассыпалось мелкой крошкой перед ногами великого (я должен поправиться – «Великого») ангела.
От поднятой пыли на меня нашел кашель, и я потерял несколько драгоценных секунд. Нет, со мной ничего не случилось. Просто я не успел лицезреть, как хранитель расправляется с очередным домом. Последнего постигла такая же участь.
А дальше было все совсем неинтересно. Мустафа, как добрый волшебник шел через город, тряс ручищами и работал под экскаватор. Я плелся за ним и тащил на себе безжизненное тело Зинаиды.
– Это не то, что мы ищем? – я врезался в спину остановившегося ангела и взглянул на заинтересовавшую его картину.
Батюшки. Прав оказался ангел. Так вот откуда берутся красные облака.
В самом центре прожорливого города находилось большое озеро. Вода красного цвета была недвижима. Словно огромное зеркало, озеро отражало солнечные лучи и окрашивало проплывающие над ним облака.
– Это кровь, – без эмоций констатировал Мустафа, – Они ее собирают. Зачем, не знаю.
– Да, да, – понимающе закачал я головой, – Собирают.
Я что-то стал волноваться за друга. Каждый раз он меняется совершенно непостижимым образом. То рохля, то герой. Или у них у ангелов доля такая. Дурная.
– Идем, – ишь ты! Ни тебе пожалуйста, ни будьте любезны. Выберемся, я напомню. Хотя нет, не стоит. В его сегодняшнем состоянии лучше не напоминать, как я ему по роже нашлепал.
И послушно заковылял следом.
Наше движение по городу больше всего напоминало работу лесорубов в лесу. За спинами оставалась широкая просека из погубленных деревьев. Свободное место никто не занимал, даже наоборот. Дома стремились отползти как можно дальше от злополучного места. Но и там их настигала карающая десница ангела. Интересно, чем же все-таки их достал Мустафа?
Примерно часа через два мы вышли из города. Вслушайтесь в эти золотые слова! Мы вышли из Прорвы! Из населенного пункта, из которого никто, никогда не выходил.
Звучит государственный гимн. Плакальщицы оплакивают безвременно почившую жилищную программу. Эх, побольше бы нам таких прорабов!
Я сбросил Зинаиду, и рухнул на траву. Зеленую. Мягкую.
Мустафа, словно вперед смотрящий, стоял с ладонью у бровей и грозно посматривал на только что разрушенный город.
– Потомки тебя не забудут, – мрачно пошутил я, вытряхивая из карманов строительный мусор, – Надо Зинаиду похоронить. Как подобает. С крестом и холмиком. Или как у вас на небе хоронят?
– Она не мертва.
Нет, вы только послушайте! Я три часа пер на себе бездыханное тело…
– Как не мертва?– что-то до меня долго мысли доходят.
– Она в глубоком старческом трансе.
– Старческом?
– Совершенно верно, – Мустафа аккуратно разложил на траве совсем сморщившееся тело. Я с немалой долей сомнения наблюдал за действиями хранителя.
Зинаида не то что не подавала признаков жизни. Она вообще-то была похожа на мумию из одного классного фильма. Такие не оживают. Или у Мустафы поехала крыша.
– Ты должен ее поцеловать.
Это он мне.
– Что я должен?– мне показалось, что я не совсем расслышал.
– Поцеловать. В губы. С любовью в сердце. Она этого хотела.
Скажу честно, я был в смущении. Конечно, я прекрасно понимаю, что смерть близкого друга, тем более некогда красивой девушки может повлечь за собой необратимые изменения в психике, но не настолько же серьезные.
Я решил быть осторожным.
– Не могу этого сделать, – вот так, твердо и бесповоротно.
– Почему? – Мустафа двинулся на меня и я понял, что сейчас случиться непоправимое.
– Мустафа. Успокойся и послушай. Она мертва. И ее не вернуть. Город убил Зинаиду. Ну хо-ро-шо! – я освободился от прилипчивых рук Мустафы, – Если ты так хочешь, то поцелую. Но мне надо подготовиться.
Может треснуть свихнувшегося ангела по башке, и делу конец? Нет. Вовек не забудет. Вот история…
Я принюхался. От трупа жутко несло. Город постарался на славу, обрушив на Зинаиду поток времени. Она мертва, а мне приходиться страдать. Но надо. Надо…
Опустившись на колени, я приготовился, стиснув зубы чтобы выполнить долг перед погибшей девушкой, но меня чуть не стошнило.
– Не буду. Хоть убей, не смогу. Она же на глазах разваливается.
Сказал и заткнулся. Мустафа нависал надо мной с поднятым мечом.
– Убью, как собаку! Целуй, сука!
Во, блин, извращенец. А ведь не шутит, паскуда. Смахнет головку на сыру землю и даже слезу не пустит. О чем только у них там отдел кадров думает? Всяких психопатов ангелами принимают.
– Целуй! – твердо повторил Мустафа, – С любовью в сердце.
Я вздохнул, закрыл глаза и остервенело втиснулся губами в самую слякоть прогнивающего мяса.
… Руки нежно обвились вокруг моего тела, невесть откуда взявшийся язык шаловливо протиснулся в рот и стал вытворять невообразимое… Запах свежих фиалок шибанул по мозгам и сладкая истома разлилась по всему телу. Так горячо меня не целовал никто.
Я приоткрыл глаза, все еще не веря в случившееся. Но… чудо есть чудо.
Зинаида, живая и здоровая, томно прикрыв глаза (тоже живые и здоровые) целовала меня в засос.
Я парень не избалованный женским вниманием, а потому, раз такое случилось, принялся с особым усердием выполнять поставленную Мустафой задачу.
– Ну все, хорош уже! – ангел почти силком стащил меня с улыбающейся Зинки и отпихнул подальше от нее, – Ишь, присосался…
На всякий случай поплевав по сторонам, мало ли какая гадость осталась, я уставился на Зинаиду, которую в это время заботливо обхаживал Мустафа. То под голову свернутый плащ подложит, то локон выбившийся поправит, то руку покачает. Я ж говорю – свихнутый он.
– Ну что уставился? – хранитель злобно зыркнул на меня, – Девок не видел? Ступай за дровами. Ей согреться надо.
Вот времена пошли. Какой-то шизик-ангел приказывает Великому Страннику. Согреться ей, видишь ли, надо. Я так считаю, ежели от старости не померла, от холода и подавно не окочуриться. Но возражать не стал. Мустафа сейчас не в себе. Пришибить может.
Набрав сухостоя, я развел костерок и, больше не обращая внимания на местный лазарет, завалился спать. А все-таки чертовка здорово умеет это дело. Где только набралась?
Разбудил меня не соловьиный звон и не первый луч света. Мустафа. Он вышел на опушку леса, повернувшись лицом в сторону Прорвы, пел. Причем громко и безобразно, аккомпанируя ладонями.
–… А поезд мчит меня в сибирские морозы. Там, там. Я не забуду тебя, ни– ко-гда-а…
Мы шли по редкому березовому лесу. Вернее шли я и Зинаида. Мустафа плелся позади, то и дело спотыкаясь. У парня теперь новое хобби. Ангел, поглядывая в небо, шевелил губами и что-то строчил в записной книжке. Понятное дело, что стишки. Ненавижу рифмоплетов.
Зинаида старательно заглядывала мне в глаза, а я с таким же усердием их отводил. Девчонка совсем сошла с ума. Я не осуждаю ее. Посидите несколько веков среди микросхем и проводов, вам тоже захочется ухлестывать за всеми встречающимися женщинами.
– Я что-то сделала не так? – еще спрашивает, шалунья.
– Все нормально, Зин.
– Тогда почему ты со мной не разговариваешь? – делать мне больше нечего.
– Вот сейчас я с тобой разговариваю.
– Тебе не понравилось, как я целуюсь? Но со мной это в первый раз, – во второй, детка. Тебя придурок, который сзади в твою честь сонеты сочиняет, распечатал.
– Это необходимо было сделать для дела.
– Значит ты меня не любишь?
В этом месте я позволю себе небольшое лирическое отступление.
Ну почему, почему все существа женского пола считают, что если я побыл с ними наедине пару минут, то обязан их любить. Я не имею ввиду деревенских коров. Они хоть ничего не просят. Возьмите, например, Клавку! Ведь через ее любовь чуть не погиб. Теперь еще эта лезет. Мало ей Мустафы. Лепила, старалась, черты выводила. А потом в одну минуту бросила и ко мне перебежала. Вывод один. Да простят меня те, кто в это не верят. Все бабы сволочи. Эх, нет порядка в мире.
Конец лирического отступления.
– Послушай, крошка! Нет, нет, оставь мою ладонь в покое. Давай ка мы поступим так. Я для тебя прежде всего Странник. Хозяин, которому ты должна подчиняться. Верно? А раз верно, тогда делай, что скажу. Держись от меня со своими приставаниями подальше. Не могу я испытывать к тебе чувств. Ведь знаешь, что Любаву хочу найти. А ты… Мустафу лучше обрабатывай, договорились.
Не могу я смотреть, когда баба плачет. Но правда никому не вредила.
– Да дурак твой Мустафа, – выдавила Зинаида между всхлипываниями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58