А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Живой глаз поражает меняющимся
выражением. Нечто подобное наблюдалось и здесь. Шар все время менялся.
Что-то там под туманной пленкой искрилось и поблескивало, иногда шар
казался мокрым, иногда шершавым и сухим.
- Сегодня у нас в некотором смысле чепэ, - шепнул ему Юрий. -
Аспирантов вызвали на ковер, а с ними и главного надзирателя.
- Что за чепэ?
- Снова один из шаров погас. И черт его знает почему. Это уже третий
"мертвец" за последний квартал. Вот начальство и заметало икру.
- Как же они погасают?
- Да вот, взгляни сам. Шестой по счету уже не дышит.
Считая шары, Евгений Захарович прошел чуть дальше и в конце
загадочной шеренги в самом деле разглядел "мертвеца". Шар также висел в
пустоте и неуловимо медленно вращался, но в отличие от собратьев
действительно уже не жил - то есть был абсолютно черен, тускл и не поражал
воображение. Евгений Захарович вгляделся. Как смерть отличается от жизни,
так и этот шар отличался от своих соседей. И дело было даже не в цвете, -
в чем-то ином, что невозможно было определить словами. Шар просто "не
дышал". Ни шевелящаяся над его поверхностью сизая дымка, ни едва
угадываемые прожилки на потемневшей коже не оживляли картины. Он
действительно был мертв и холоден.
- Что же с ним такое стряслось?
- Кто ж его знает, - Юрий пожал плечами. - Мы уже и пункций не меньше
десятка делали, и микроскопами наезжали... Нет там никого, понимаешь? Ни
единой живой души.
- Но ведь были.
- Были. Еще позавчера. И сплыли. Его теперь хоть пополам распиливай.
Внутренняя температура - абсолютный нуль. И нет там больше никакой плазмы.
Остыла. За одну-единственную ночь, - Юрий подошел к столу, достал пару
мензурок и большую бутыль с прозрачной жидкостью.
- Спирт, - объяснил он. - Примешь чуть-чуть?
Евгений Захарович покачал головой.
- Ну, а я приму. Мне эти "мертвецы" вот уже где, - Юрий чиркнул себя
пальцем по горлу. Глаза его беспокойно бегали по лаборатории. Было видно,
что ему не по себе. Выпив из мензурки, он с шипом выдохнул из себя воздух,
сумрачно крякнул.
- Затеяли эксперимент, идеологи хреновы... Ты знаешь, сколько ему
лет? Я об эксперименте... Так вот, милый мой, - ровнехонько сорок на днях
исполнилось. Некоторым образом - юбилей, а только результата по-прежнему
нет.
- Да?.. А какой он должен быть? Результат?.. - голос у Евгения
Захаровича сел.
- Ха! Если б мы знали! - Юрий спрятал бутыль обратно в стол и пересел
поближе. - Думается мне, Жень, что все для того и затевалось, чтобы
подглядеть, чем оно там кончится. И чтобы, значит, самим потом не
повторить... И никто тогда не подозревал, что зачать-то проще простого, а
вот сговориться и пронаблюдать... У них ведь все там иное! Наука, языки,
обмен информацией... И разиков этак в семьсот быстрее. Несостыковка,
понимаешь? Так что наблюдаем одни лишь результаты. А они у нас, сам
видишь, какие.
- Тогда стоило ли все это затевать? Такие затраты - и ради чего?
- Это, Жень, с какой стороны на все взглянуть. Была, скажем, такая
наука евгеника, - запретили. Оно и понятно, - интересы индивидуума - это
всего-навсего интересы одиночки. Ну, а если глобальнее за дело взяться? Не
о почках с селезенками думать, а разом о миллионах почек и селезенок?
Улавливаешь, нет?.. Они ведь там тоже живут, головы ломают - как и что. И
ведать не ведают, что рядышком мы с фонендоскопом - пыхтим и ждем, когда
кто-нибудь сообразит каким же образом из всего этого выкручиваться.
- Послушай, может, и генетику поэтому запретили? - Евгений Захарович
снова поглядел на безжизненный шар. - Чтобы, значит, блюсти секретность и
все такое.
- Может, и так, - голос Юрия снизился до шепота. - Только я, Жень,
так думаю: Господа Бога не переплюнешь. Как там ни суетись. И на чужом
горбу в рай не въедешь...
- Но ты говорил, что один-единственный у вас получилось. Что был
какой-то контакт. Лет пять назад.
Юрий скривился.
- А что толку?.. Спалили и тот шар. Как сотни предыдущих. Термитная
печь и вытяжной шкаф - вся здешняя перспектива. То есть, может, и вышло бы
что путное, только не с нашими Гиншпугами. Пока расшифровывали сигнал,
пока докладывали по инстанциям - то да се, неделя прошла. В общем сдох
шарик. Устал ждать. А тот сигнал, очень даже возможно, был их последним
SOS. Дали по вселенной радиопосылом и сгорели.
- Мда... И что теперь будет с этим? - Евгений Захарович кивнул на
висящего в гравиполе "мертвеца".
- А что с ним может быть? Приедет комиссия волкодавов - обнюхают,
сфотографируют со всех сторон и спишут за ненадобностью, - Юрий похлопал
ладонью по лежащим на столе папкам.
- Будет желание, загляни ка-нибудь сюда. Вот где пик шизофрении!
Железобетонный цикл без единого пробоя: стадия первая - зачатие, стадия
вторая - выявление разума, стадия третья - крах.
- Таких папок и у нас внизу хватает, - Евгений Захарович вскользь
глянул на часы, нехотя поднялся. - Ладно, не буду тебя засвечивать. Пойду.
Уже на выходе, он оглянулся на Юрия и тихо спросил:
- Послушай, а может, и мы для кого-нибудь - то же самое? А? - он
многозначительно шевельнул бровями.
- Что то же самое? - Юрий вскинул на него испуганные глаза. - Ты
хочешь сказать...
- Да нет... Просто взбрело тут кое-что на ум, - Евгений Захарович
устало помахал рукой и поспешил выйти.

Место это было примечено им давно. Зеленый скверик для детей и
старушек в окружении глухого генеральского квартала. Кряжистые старинные
шестиэтажки надежно укрывали крохотный оазис от уличного грохота, от дыма,
от людской толчеи.
Он сидел на скамье, расслабленно вытянув ноги, лениво ворочая
тяжелыми белками глаз, чувствуя невероятную усталость во всех членах.
Неподалеку от него, на такой же скамейке, сидели молоденькие девицы и
тянули из полиэтиленового кулька пиво. Впрочем, может быть, это был и
квас, но Евгений Захарович все же склонялся к тому, что в кульке шипело и
пенилось пиво. Скверик ему определенно нравился. В подобных местах - в
детстве он взрывал бомбы и с проволочных самодельных установок запускал
ракеты. Топливо изготавливалось из обыкновенных газет, пропитанных
раствором селитры и после высушиваемых полосами на кухонной батарее. С
треском, сообщающим о готовности, бумажные полосы отваливались от
радиатора, и он собирал их в пачки, как какой-нибудь Гобсек, сортируя и
обвязывая бечевкой. В те времена подобное горючее считалось дворовой
валютой, и за несколько подобных полос можно было преспокойно выменять
пригоршню автоматных гильз или даже блатной нож с выскакивающим из рукояти
лезвием. Евгению Захаровичу казалось, что он был не слишком мудрым в
детстве, и сейчас это ему нравилось. Кто-то когда-то сказал: скучно быть
мудрым, ибо не о чем вспомнить. Память Евгения Захаровича отнюдь не
пустовала.
Прикрыв глаза, он дремотно прислушивался к интонационно небрежным
замечаниям девиц, к крикам малышей и оживленной болтовне воробьев.
Удивительно, но шумливый этот фон ассоциировался у него с тишиной, с
абсолютным покоем. Он не мог осмыслить, почему того же самого никогда не
ощущал в институте, где пощелкивали пишущие машинки, приглушенно
доносились разговоры из курилок и шелестели на столах документы. Он не
понимал разницы, но отчетливо ее чувствовал.
Прищурившись, Евгений Захарович скосил глаз в сторону девиц и тотчас
поймал на себе заинтересованный взгляд. Ага! Вот тебя и запеленговали,
дорогуша! Брюнетка со вздернутым изящным носиком, с сигаретой в
наманикюренных пальчиках... Наверняка какое-нибудь ПТУ. А может, институт
или школа. Он совершенно не разбирался в женском возрасте. Промежуток от
шестнадцати до тридцати представлялся Евгению Захаровичу единой цветущей
порой. Снова зажмурившись, он с неожиданным удовлетворением подумал, что
не сдвинется с места, даже если девушки откровенно заинтересуются им.
Пусть караулят кого-нибудь помоложе - из говорливых да веселых. И чтоб без
странностей, без этих заумных причуд и кислых состояний. Да и не сумеет он
с ними объясниться. В речах их через слово мелькали непонятности, а в
целом преобладал гарлемский фольклор. "А я такая - раз! - и срауже ему
ручкой. А он, блин, весь заулыбался и срауже за мной. Ну, вооще..."
Остро щипнуло в плечо. Вздрогнув, Евгений Захарович стряхнул
внезапную боль и заметил комара. Хотел сказать "черт", но на полпути
сдержался, и получилось вполне цивильное "чшшш...", как будто он требовал
у города и его проказливой фауны немножечко тишины. Комар же оказался
удивительно крупным, рыжеватым, с жалом в пол-иглы, с алеющим под
крылышками пузцом. Все-таки успел, подлец! Или это не его кровь?.. Евгений
Захарович нахмурился. И ведь какой огромный! Не комар, а целый шмель!..
Вот и остерегайся венерических заболеваний, - такие что угодно перенесут.
К комару присоединилась компания приятелей. Возможно, они
намеревались запугать присевшего на скамейку обывателя количественным
превосходством, но так или иначе вызов Евгений Захарович принял, правда
принял как-то вяло без настроения. Расслабляющая покойная лень настолько
овладела им, что, отмахиваясь от гундосых мушкетеров, он только заводил
их. Движения были лишены злости, и целехонькие гурманы кружили над
человеком, обмениваясь впечатлениями знатоков. Войны не получилось, и
Евгений Захарович в очередной раз вспомнил изречение Сенеки насчет
доброты. Мысленно внес поправку: наверное, чтобы быть добрым, достаточно
не хотеть быть злым. А активное добро - вещь сомнительная, и тот же Сенека
умудрился воспитать наиболее кровавого из Цезарей. Вот вам и наглядный
пример! Ответ на вопрос, что сильнее - гены или воспитание. Во всяком
случае знаменитый убийца Британика, наверняка, понимал добро как-то очень
уж по-своему. И эксперимента, проводимого на институтском чердаке еще с
бериевских времен он, вероятно бы, не оценил. Тиран минувшего жил
сегодняшним днем. Будущее его интересовало лишь собственным возможным
участием в таковом. И никак иначе. Вероятно, поэтому за каждым из таких
деспотов тянется кармический шлейф неблагополучия. Увернувшийся от беды -
на деле лишь переваливает ее на плечи наследников. Ибо миром правит
железный принцип: от каждого по его хитрости и каждому по труду. Пережить
несчастье - значит потрудиться, а подобные вещи мало кто любит. Даже из
седобровых и мудрых...
В очередной раз вспугнув неутомимую эскадрилью, Евгений Захарович с
удивлением отметил, что голова его просветлела. Тишина скверика,
осмысленность происходящего излечили его. И более всего, пожалуй,
подействовало второе. Он был свободен и принадлежал самому себе, в полной
мере сознавая волю своих поступков! Он сидел, потому что хотел сидеть,
желал покойной недвижности и не говорил лишнего. Ему не надо было
улыбаться и изображать вежливую заинтересованность. Лицо, мысли, ноги и
руки - все принадлежало ему! Эта безраздельная власть над собственным
телом, должно быть, и произвела могучий эффект исцеления.
Память Евгения Захаровича услужливо преподнесла картину далекого дня,
когда, собравшись в кружок, активисты лаборатории принялись рассуждать об
отгулах и командировках. И тот же безжалостный Паша стал доказывать тогда,
что на каждой из поездок можно выгадать два-три дня. "Представляешь,
старик? Три дня - и твои! Это ж рай персидский, сказка!.. Что хочешь, то и
твори!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19