А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Они чувствовали, что воплощают собой Закон, Правосудие, и каждая новая фраза, гремевшая у них над головами, возвеличивала их, и Спенсер, сидя меж ними, беспомощно погружался в одиночество.
Следующей ночью все это приснилось ему; вокруг царила полная пустота, и оттого было еще тревожнее.
Церковь во сне как-то переменилась. Пастор не читал проповедь, а пел ее, словно гимн, под аккомпанемент фисгармонии. Распевая, он глядел прямо на Спенсера Эшби, на него одного. И Спенсер знал, что это значит. Оба они знали. Это опять была игра, как с Кристиной, но игра более торжественная, зловещая. Это было изгнание из церкви, и праведники ждали, когда он уйдет и тем самым подтвердит, что он и есть грешник. А что потом? На него набросятся, побьют камнями, умертвят? Спенсер упорствовал, не из гордыни, а из честности, безмолвно оправдывался — и это было странное ощущение. Он бесстрашно говорил: «Уверяю вас, убил не я. Будь это я, то признался бы». Но почему они упорствуют? Они же праведники? Но они по-прежнему пристально глядят на него, а пастор гонит его из церкви. «Я даже ничего не заметил. Спросите у жены. Ей-то вы поверите. Она святая женщина». И все же правда за ними. В конце концов он это признал: нельзя же спорить до бесконечности! Речь уже не о Белле — все, и он в том числе, знали это с самого начала. Дело в принципе.
Что за принцип — не важно. Это не требует уточнения, это вопрос второстепенный. Впрочем, Спенсеру хочется вникать в это не больше, чем остальным. Он не желает, чтобы упоминалось о Шейле Кац, о ногах мисс Меллер, иначе он попадет в еще более щекотливое положение. Да и ради Кристины лучше в это не углубляться. Он сам не заметил, как сон кончился. Все смешалось… Вероятно, он перевернулся на другой бок. Стало легче дышать, и ему приснилась Шейла: у нее была слишком длинная, слишком тонкая шея, вокруг которой было накручено несколько ниток жемчуга, не меньше десяти рядов. Он знал: это ожерелье Клеопатры, он видел его в учебнике истории. Все это, разумеется, не правда. На самом деле он никогда не видел на м-с Кац никакого ожерелья. Воскресная проповедь тем более кончилась наяву совсем не так. Они с Кристиной вышли из церкви, когда пришел их черед, и пастор, стоявший в дверях, пожал им руки, как всегда по воскресеньям. Вправду ли он задержал руку Кристины в своей чуть дольше обычного, а потом перевел на Эшби взгляд, в котором сквозило какое-то холодное сострадание?
Было ветрено. Все разбрелись к машинам. Люди вокруг здоровались друг с другом взмахом руки, но Эшби не видел ни одной руки, которая махнула бы в его сторону.
К чему указывать на это жене? Она не поймет. Тем лучше, ее счастье. В глубине души он был бы рад быть таким, как она.
— Едем прямо домой?
— Как хочешь, — ответил он. Можно подумать, она все забыла.
Недавно они перед завтраком отправлялись на часок подышать воздухом или заглядывали к кому-нибудь из друзей выпить аперитив. И сейчас люди, рассаживаясь по машинам, кивают друг другу, уславливаясь о встречах.
Но это не для них. Кристина, наверно, почувствовала, что дом покажется ей пустым. И не только дом — поселок. Для него, во всяком случае, все пусто, как никогда, настолько пусто, что сердце сжимается как во сне, когда видишь людей, неподвижно сгрудившихся вокруг тебя, и внезапно понимаешь, что ты умер.
— В сущности, — сказал он, заводя машину, — там было, вероятно, добрых два десятка девиц, которые ведут себя не лучше Беллы.
Кристина не ответила, она словно не слышала.
— Не только вероятно — точно, — добавил он.
Она по-прежнему молчала.
— Там были мужчины, которые с ней спали.
Спенсер нарочно выводил ее из себя — не из жестокости, а чтобы она перестала наконец отмалчиваться, стряхнула с себя эту раздражающую его невозмутимость.
— Среди них был убийца.
— Хватит, — не поворачиваясь, бросила она безразличным тоном, какой редко пускала в ход в разговорах с ним, а приберегала для тех случаев, когда надо было поставить собеседника на место.
— Почему? Я правду говорю. Сам настоятель…
— Я просила тебя помолчать.
Весь остаток дня Эшби злился на себя: зачем поддался и подчинился ей, как будто прав был пастор и грешник повергся во прах перед праведником?.. Спенсер никогда не делал ничего дурного. Он не позволял себе даже того, что позволяли молодые люди, которых допрашивал Билл Райен и о которых писали газеты. Иные его ученики к четырнадцати годам располагают таким опытом, какого он не приобрел и к двадцати. Может быть, потому он на них и злится. Сегодня утром, когда они так самозабвенно распевали, его подмывало ткнуть пальцем поочередно в каждого из них и задать им каверзные вопросы. Многим ли под силу ответить на них не краснея?
Знает он их. Они и сами друг друга знают. Так зачем притворяться чистенькими, безупречными?
У себя в кабинете он продолжал писать фамилии.
Рядом чертил кабалистические знаки, похожие на стенограммы грехов. Им с Кристиной не о чем было говорить в то воскресенье. Вопреки обыкновению, никто не позвал их в гости, и они никого не пригласили. Можно было бы сходить в кино. Но им это — быть может, из-за последнего вечера Беллы — и в голову не пришло.
Машины, словно по ошибке, въезжали в их аллею, которая никуда не вела; из машин выглядывали лица.
Люди приезжали взглянуть на дом, где умерла Белла.
Взглянуть, что делают хозяева дома. Взглянуть на Эшби.
Один странный случай, сам по себе незначительный, произвел на него. Бог весть почему, большое впечатление.
Часа в три или в половине четвертого он пошел наверх за табаком, который оставил на колпаке над камином, и тут зазвонил телефон. Они с Кристиной одновременно ринулись к аппарату. Спенсер подоспел первым и схватил трубку.
— Алло! — выдохнул он. На другом конце провода явно кто-то был. Спенсеру казалось, будто он слышит чужое дыхание, усиленное чувствительной мембраной.
Он повторил:
— Алло! Спенсер Эшби слушает.
Кристина, которая уже взялась было за оставленное шитье, подняла голову и удивленно на него посмотрела.
— Алло! — нетерпеливо повторил он.
Никого. Он подождал еще секунду и повесил трубку.
Жена сказала тем тоном, который появлялся у нее, когда она хотела его успокоить:
— Ошиблись номером…
Нет, не правда.
— Раз уж ты встал, будь добр, зажги свет.
Он повернул выключатели, один за другим, потом подошел к окну, чтобы опустить жалюзи. У окна он никогда не забывал глянуть на дом напротив. Шейла, одетая в нечто воздушное, розовое, играла на рояле в большой комнате, залитой розовым светом, гармонировавшим с ее платьем.
У нее были иссиня-черные волосы, заплетенные в косу и уложенные вокруг головы, и длинная шея.
— Ты не читаешь?
Он схватил воскресную «Нью-Йорк тайме» со всеми приложениями, но скоро бросил газету и ушел к себе в закуток. На листе бумаги, где были выписаны фамилии и бессвязные слова, он нацарапал: «Что у нее на уме?»
Время текло, словно капли, срывающиеся с крыши; был обед, плескалась посуда в моечной машине; пришел черед кресла у камина, и, наконец, по всему дому погас свет; последней выключили лампу в ванной.
Потом ему снился тот сон.
И сон про Шейлу — более светлый, более короткий.
Прошел еще день.
У него появилась привычка отворачиваться, когда Кристина смотрела на него; она теперь тоже опускала глаза, чувствуя на себе его взгляд. Почему?
II
Лампы в эту среду днем не гасили. Небо было низкое, оно набухло снегом, который все никак не мог просыпаться. На Главной и прилегающих к ней улицах горели гирлянды фонарей; на всех машинах светились габаритные огни, а те из них, что ехали с горы, включали фары.
Эшби не стал принимать ванну. Кажется, даже не побрился. Остался грязным и этим выразил своего рода протест: ему доставляло удовольствие принюхиваться к своему телу. Кристина разгадала его состояние, видя, как он неприкаянно бродит по дому; она сидела тише воды ниже травы, чтобы не довести до взрыва.
— В котором часу ты поедешь за покупками? — спросил он. Раньше ему в голову не приходило в это вникать.
— Мне сегодня ничего не надо. Вчера я накупила всего на два дня.
— Значит, не уходишь?
— Сегодня утром нет. А что?
Тогда он вдруг решился вымыться и обуться. По дороге заглянул в закуток, наискось нацарапал несколько слов на листке бумаги, который теперь постоянно лежал у него на столе, и вернулся в гостиную. В это время зазвонил телефон. Он взял трубку, уверенный, что повторится вчерашняя история, и ничего не выражающим голосом сказал:
— Эшби слушает.
Не шелохнулся, не добавил ни слова. Жена молча смотрела на него. Ему не хотелось, чтобы она заметила, как он потрясен. Это было для него такое же потрясение, как буква «У» на фасаде, а может быть, и большее.
— Наверно, господа из полиции беспокоятся, не дал ли я деру, — ухмыльнулся он, вешая трубку. На самом деле он так не думает. Это сказано в расчете на Кристину.
— По-твоему, они прибегают к таким средствам?
И он ответил чуть громче, каким-то скрипучим голосом:
— Тогда это, наверно, убийца.
На сей раз он верил в то, что говорит. Сам не зная почему. У него не было никаких разумных доводов. Но разве между ним и тем, кто убил Беллу Шерман, не может протянуться таинственная связь? Ведь это кто-то из числа его знакомых, за кем Спенсер наблюдает, а он в свою очередь, возможно, наблюдает за Спенсером.
Чувство самосохранения не позволит ему приехать или прямо объявить по телефону: «Это я!»
Эшби взял в стенном шкафу пальто и шляпу, натянул сапоги, присев у двери.
— Ты на машине?
Кристина остерегалась спрашивать, куда он собрался, но пыталась выяснить это обиняком.
— Нет. Я только на почту.
С тех пор как умерла Белла, он был на почте всего два раза. Последнее время туда заезжала жена: отправляясь по магазинам, она заодно покупала и газеты.
— Хочешь, я схожу?
— Нет, я сам.
Пререкаться с ним не стоило. С самого утра он был одержим какой-то мыслью. Кристина заметила это, как только муж вышел на кухню к завтраку. Перед выходом Спенсер не спеша набил трубку, закурил и натянул перчатки, все это время он поглядывал на окна Шейлы, но никого там не видел. Наверно, ей подают завтрак прямо в постель. Он видел это однажды, когда зачем-то поднялся на чердак; по обе стороны ее кровати горели лампы под розовыми абажурами, и это зрелище его поразило.
Он спустился с холма, свернул направо, вышел на Главную улицу, помедлил с минуту перед витриной с электроприборами и через четверть часа после поступления корреспонденции оказался перед белыми колоннами почты. В холле сейчас наверняка около полутора десятка посетителей — самые влиятельные люди, те, для кого почта играет важную роль; они переговариваются, а почтовые служащие тем временем разбирают конверты и раскладывают их по ящикам. У Спенсера с самого пробуждения было предчувствие, что сегодня его ждут неприятности: он, быть может, потому и пришел сюда, что хотел поскорее с этим покончить, поторопить события. Он понятия не имел, что именно должно произойти, и того меньше знал, откуда грозит опасность. Не все ли равно: ведь он решился в крайнем случае пойти ей навстречу. Ему опять снился тягостный сон, еще тягостнее, чем тот, про церковь. Не хотелось вспоминать подробности. Он видел во сне Беллу, такую же, как тогда, когда отворил дверь к ней в спальню, но теперь это была не совсем Белла: лицо у нее было другое, и на самом деле она не была мертва.
Даже сам Сесил Б. Боэм, директор «Крествью скул», самолично приезжает по утрам забрать школьную почту. У тротуара выстроились знакомые машины. Кое-кто в ожидании листает журналы и спорит о политике в магазинчике торговца газетами. Эшби не помнит, чтобы витрина этого магазинчика была освещена в такое время дня. Он поднялся по ступеням почтового отделения, отворил дверь и с первого взгляда узнал Уэстона Вогэна; рядом с ним стояли еще двое, г-н Боэм и один местный землевладелец.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20