А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Едва за проводником закрылась дверь, мужчины молчаливо и деловито, с легкой брезгливостью слили жидкость в пустую стеклянную банку. Тщательно закрыв крышкой, ее отправили под нижнюю полку, чтоб не мозолила глаза.
Здесь были люди разных национальностей, наружности и одежды — со всевозможным и у всех довольно объемистым багажом. Потертый, видавший виды рюкзак бородатого геолога и футляр с аккордеоном, принадлежавшим очкастому клубному работнику, уютно расположились по соседству с крепким старомодным чемоданом типичного сельского жителя и увесистыми, облепленными переводными картинками, баулами молодого, спортивного вида путешественника.
Дорога убаюкивала. Сладко спал проводник. Казалось, весь вагон полон сонным дыханием. И только эти четверо в сугубо мужском купе если и подремывали, то вполглаза, по очереди. Иногда перебрасывались короткими, ничего не значащими, как и водится у случайных попутчиков, не стремящихся сблизиться, репликами.
Внезапно из-за перегородки соседнего купе донесся осторожный стук, и одновременно где-то на второй полке, рядом с подушкой «геолога», раздался приглушенный зуммер. Бородатый мгновенно ответил, словно только этого и ждал. Коротко кашлянули все четверо. Все нормально, полная готовность. Сухо щелкнули спущенные предохранители — один, другой, еще — казалось, громко, будто сами выстрелы.
Поправив выбившийся из-под одеяла короткий автоматный ствол, «аккордеонист» приподнялся на левом локте, взглянул на верхнюю полку, неуверенно спросил:
— Георгий, может, стоит выйти в коридор покурить, прикрыть снаружи? Сигнал был точный. Сейчас эсвэ шерстят, сколько там до нас осталось? В купе передавят, как в мышеловке. Наверняка кто-то из провожающих гопников навел.
— Чтобы накрылись деньги? Сиди где сидишь. Двоих снаружи хватит. Прикроют. А если и идти, то не тебе. Может, и пронесет. Что ж это они — «на подъем», без наколки «люкс» выставляют? Ладно, еще сорок минут — и Ростов. Там милиция, и вообще — Россия, гопничать не будут. Все, умерли. Ждем.
Минут через пятнадцать дверную ручку снаружи осторожно подергали. Затем дверь бесшумно откатилась, споткнувшись на откинутом язычке стопора, и в щели показались жесткие вихры и из-под них — спокойный, изучающий, цепкий взгляд. Однако его обладатель, судя по всему, был разочарован. В этом купе на серьезную добычу рассчитывать не приходилось. На столике вразброс стояли бутылки из-под дешевого вина, виднелись всклокоченная борода и рваная тельняшка «геолога», пузатый рюкзак у порога, под лямкой которого торчали заскорузлые носки. Отвалив челюсть, храпел «культработник». Бодрствовал только «селянин», который, свесив ноги с верхней полки, торопливо хрустел луковицей, отхватывая время от времени солидные куски от здоровенного ломтя желтоватого сала. Когда дверь приоткрылась, он торопливо сунул еду в газетный сверток и, глуповато щурясь, уставился на тонкую полоску света, ворвавшуюся в купе.
Новый проводник осторожно прикрыл дверь (прежний, неповоротливый толстяк, аккуратно связанный, был выброшен из служебного купе еще на предыдущей станции). Движение это сберегло ему и его напарникам жизнь, так что, даже и знай он о богатейшей добыче, которая таилась в незавидном багаже, ему следовало благодарить Бога.
Перед Ростовом налетчики растворились в ночной тьме, унося добычу. В Ростове по вагонам уныло потянулось ко всему безразличное линейное следствие, суля множеству пострадавших «принять все зависящие меры» и радуясь в душе, что на сей раз дело обошлось без крови...
* * *
Москва встретила привычной суматохой, вокзальной грязью и толкотней. На перроне в толпе встречающих, держась несколько поодаль, маячили знакомые лица, принимая иной раз самый неожиданный облик — скажем, помятого носильщика в синей тужурке с жестяной бляхой или железнодорожника с красной повязкой на рукаве.
Честная компания вывалилась из поезда вразнобой. Из купейного — с багажом, из соседнего «эсвэ», наиболее пострадавшего при налете, — налегке. Пили порознь, но друг друга из виду не теряли. Впереди Георгий с синей «аэрофлотовской» сумкой, из которой торчала рукоять теннисной ракетки, запрессованной пачками с банковскими бандеролями. Нервное напряжение уже оставило его, и он находился в своем обычном — собранном и спокойном — состоянии. Снова смотрел боссом — пусть и не самым большим, но и не из мелюзги. Недалеко от края перрона, невзирая на запрещающий знак уютно примостился серенький микроавтобус в сопровождении двух «волг».
— Могли бы и к вагону подогнать, не пустые идем, — процедил сквозь зубы Углов идущему рядом Георгию. — Я от этой дурацкой бороды весь в мыле, как лошадь. Говорил же, давно надо было отклеить!..
— Нашелся умник. У проводников глаз наметанный. Приняли бы тебя за участника налета, зацепились, — и поплыл бы наш груз. Тебе, по-моему, и других неприятностей хватает, не говоря уже о долгах. Так что, давай садись и не ной.
Последние слова Георгий произнес, прыгая в «рафик» следом за брошенной на сиденье сумкой. Спутники также не заставили себя ждать. Тронулись, и, сколько ни вертели в дороге головами экипажи конвойных «волг», ничего подозрительного замечено не было. Деньги благополучно прибыли к месту назначения.
На вилле Павла Петровича собралась изысканная публика. Настроение царило благодушное — все были довольны удачным завершением операции. Даже сам Павел Петрович, вопреки обыкновению, расслабился, утопая в удобнейшем кресле с высокой спинкой. Руки безвольно свисали с резных подлокотников; у его ног, задрав лапы и выставив на всеобщее обозрение бледно-розовое брюхо, валялся белый бультерьер Джой.
— Итак, все дома. Хорошо. Ну, денежки найдется кому пересчитать, а вот разобрать операцию, я думаю, следовало бы. Утечка, значит, Георгий? Так получается? Ты ведь за безопасность отвечал?
— Мы с Серегой. Но при чем тут мы? Если что и было — только оттуда. Если вообще было.
Георгий держался почтительно, но с достоинством, не чувствуя за собой вины.
— "Если"!.. — раздражаясь, повторил босс. — Какие могут быть «если» в нашем деле? Утечка — что пробоина в днище, и латать ее приходится свинцом.
Георгий опустил голову.
— Может, что и упустили, Павел Петрович. К тому же и поставщиков я не знаю — ваши ведь люди. Как вы сказали, так все и сделал. А только, думаю, дело тут не в утечке. Если бы кто стукнул, к нам бы и полезли. Газ или еще чего похлеще придумали бы, не понадеялись бы на один только клофелин в вагонном чае. Только бойня там была бы та еще, по крайней мере, за себя я отвечаю.
Павел Петрович одернул его с утрированным недовольством:
— Ну, на Сергея ты не коси. Как-никак, а он был старшим операции, и все прошло нормально, не считая этого налета. Ладно, за тех, кто ездит в «люксе», я не беспокоюсь. Что, не поменялся контингент, небось? Стремщик твой вписался? Не пощипали его?
— Мы его так приодели, что у него даже кошельком не поинтересовались. Зато в купе с ним ехала какая-то шишка — директор СП, что ли, — так того утащили вместе с вещами. Придется фирме чуток покрутиться.
— Лихие ребята. Не было знакомых?
— Нет, Павел Петрович. Пацан-стремщик говорит, что этих никогда не видел. Хотя он недавно с нами, кого ему знать? Его дело шестерить. Хорошо, просигналил вовремя. Большого ума не надо: кнопку на рации нажать.
— Чего ты гонишь на молодого, Серега? Не растерялся парень — и спасибо. Выдашь ему, Георгий, от меня штуку дополнительно. За то, что не спал. А вам наброшу по пять — за нервную работу... Честно? Вижу, что да. А тебе, Серега, учитывая заслуги и, скажем так, — сложное материальное положение, скостим с долга... ну, еще двадцать. С Георгием мы старые друзья, сами разберемся. — Павел Петрович сухо засмеялся и резко оборвал смех. — Ладно, главное — деньги на месте. Отоварим на них родную провинцию по высшему классу. И последнее, ребята. Любая ошибка, любой прокол — для нас смерть. Так что, думайте, смотрите, шевелите мозгами. Условия я вам создал. Ты, Серега, сам знаешь, чем твоя история в другой ситуации закончилась бы. Такое у нас не прощают. Сумма — на десяток трупов. А я — нет, знаю людей, знаю — всяко бывает. И простил, и в дело взял. А дело какое! И большое, и, по сути, не криминальное. Меня-то это не волнует, людей с моим положением давно уже не сажают. О вас забочусь... Все. Подводим итоги. Охрана, значит, нас не подвела, будем считать — с безопасностью пока проблем нет. Теперь по твоей части, Сергей. Значит, согласны наши азиатские друзья получить товар на половину суммы?
Углов отозвался, помедлив в раздумье:
— Не то чтобы. Просят хотя бы на семьдесят процентов, скрепя сердце согласны на шестьдесят. А на половину — кричат, что, мол, грабеж...
— Так-таки и кричат?
— Ну, не буквально, но возмущаются, что пользуемся ситуацией. Только ваш авторитет...
— Ладно, дифирамбы потом. Дадим мы им... ну, скажем, пятьдесят пять процентов. Что там насчет акций?
— Просят товар. Электронику, оружие.
— Ты говорил, что акции даем хорошо обеспеченные? Что это в любом случае лучше, чем рубли, которые завтра станут просто бумажками?
— Говорил. Но все в один голос: «Мы же не рубль на рубль, а считай — на половину берем. Обеспеченные, не обеспеченные, мы этого у себя не понимаем. Верим Павлу Петровичу, но лучше везите товар. Бумажек у нас своих хватает. Вот доллары — с удовольствием».
— Ты смотри, разохотились! Доллары им подавай. Ладно, черт с ними. В конце концов, их дело. В своих краях они — хозяева. Хотят товар — будет товар. Давайте, ребята, однако, пошевеливаться. Сейчас из республик хлынет такая масса денег в Россию, а значит, прежде всего в Москву, что зевать нельзя. Ничего, Москва все денежки примет, только назад не отдаст. И просить будут, и умолять, и поклоны бить этому всеми охаянному рублику... Ну, иди, Серега, свободен. А мы тут с Георгием еще потолкуем... Ты что-то хотел сказать?
Углов мялся считанные мгновения, но хозяину оказалось достаточно, чтобы понять. Заговорил просительно, робко, словно и не он полсуток назад держал под прицелом «узи» двери купе, готовый выплеснуть смертоносный свинец в лицо любому, кто рискнет вломиться.
— Я вам так благодарен, Павел Петрович... Если бы не вы... Долг списываете, машину вот дали. Только... Ну, понимаете, я же кассами сейчас не занимаюсь...
— Так тебе денег, что ли? Тю, вот дурашка! Сколько надо — дам! Мы же как братья! Насчет скокарства — брось и думать, пока со мной работаешь. А это, полагаю, надолго. Кому я друг — то верный. Того же и от других требую. Уж если дружба — то до могилы! — последнее слово выговорил тихо, но отчетливо. — И не дай Бог никому засыпаться на своем, а через себя и нас потянуть!.. О кассах забудь. Кем ты был? За копейки подставлялся «от пяти до пятнадцати». А за десять штук перевалишь — тут тебе и «стенка». Кстати, насчет «отхожих промыслов» и у меня есть кое-что сказать. Помните, как говорится — «моя милиция меня бережет»? Так вот, в наших делах она и бережет. Прокрутили, смазали, а то и в долю взяли — и все тихо, все с деньгами и беззаявочно. Другое дело, когда случается такое, что ни один начальник не замажет, а легавые по десять лет работают, пока не дороются. Один нагадит, а кругом все в крови по уши. Так вот, чтоб не трепаться, скажу: чем в ящик играть, мы такого, не поленимся, сами туда уложим. Дошло?
* * *
Всем, кто видел Лобекидзе в эти дни, казалось, что он слышит загнанное дыхание неведомого убийцы. Еще чуть-чуть, и... Но время шло, а зверь все еще оставался неуловимым. Правда, затаился, затих, ничего не предпринимал.
Дома Лобекидзе теперь почти перестал бывать — что там, голые стены? В общество заморского гостя поначалу не тянуло. Хотя надо отдать должное Фрейману — он искренне старался отвлечь майора от тягостных мыслей рассказами о жизни на Брайтон-бич, да и вообще в Америке, которую мы знаем разве что по газетным статьям да по охам и ахам ошалелых визитеров как страну несметных богатств и невиданных развлечений, ослепительных супермаркетов и простора для делового человека.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27