А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Лишившись всех чувств, кроме боли и беспредельного ужаса, дергая руками и ногами, Сашка вперед спиной пытался отползти подальше. Он не видел и не понимал, в какую сторону движется, и через несколько секунд опрокинулся спиной в колодец. Ледяной воздух ворвался в легкие, подавив отчаянный вой. Несколько раз кувыркнувшись, он вошел ломающимися ногами в упругий склон насыпи, по инерции складываясь пополам, и, отброшенный ниже, шлепнулся спиной в сырую глину возле мертвого Козулина, мелко подрагивая всеми конечностями в долгой агонии - позвоночник его был сломан в двух местах.
* * *
Тоскливо тянется вечер, когда переделаны дела, а неслышная тьма заполнила двор. Ни звука не доносится из коровьей стайки - ни вздохов, ни копытного бряка по плахам пола. Барбос перестал звякать поржавелой цепкой, свернулся в конуре. Тихо. Только старые ходики мерно тукают, перемалывая время. Тусклый диск маятника озабоченно снует взад-вперед, и если долго не мигая смотреть на витые длинные гири, то увидишь, как они ползут вдоль стены. Все ползут и ползут. Ползут и ползут...
Татьяна сидит у кухонного стола, положив на изрезанную клеенку тяжелые красные руки. Надо идти спать, а она словно оцепенела, ей не хочется двигаться. Вот так бы и сидеть, ни о чем не думая. Телевизор в доме есть, но фильма хорошего сегодня нет. По одной программе футбол, по другой депутаты... Аты - баты, депутаты, аты-баты, на базар... Самовар она начищает каждое воскресенье, вот он и сияет, как из магазина. И пол моет каждое воскресенье два раза - утром и вечером. А потом весь вечер сидит вот так.
Рыжий прусак неслышным хозяйским шагом обходит шесток. Остановился у загнетки, поводил усами по набросанным бумажкам - утрешней затопке. Как в сказке: из рогатого скота - петух да курица, из медной посуды - крест да пуговица, а каждый вечер приходит кавалер богатый - прусак усатый. Матерь-упокойница все, бывало, приговаривала: "К деньгам, к богатству прусаки-то. Не обижай их, Танюха, а то уйдут из избы, и богатство с ними". А что ей с этих богатств? Денег - как грязи на проселке, а на что они ей?
На дворе жалобно заскулил, заподвывал пес. С чего бы это? Ох, и без него тошно...
Денег-то полно. Чай, на ферме платят, не дешевятся. Был бы мужик, так хоть бы пропивал... Где-то он сгинул, окаянный, оставил соломенной вдовой. Как посадили на восемь лет за студента убитого, так писал, посылок требовал, а потом - отрезало. И слава Богу. Она и не разузнавала ничего, числится мужней женой, и ладно. Да и вдруг объявится, что тогда? Дом-то на отшибе, почитай, за околицей стоит. А бес его знает, какой он сделался. Раньше по пьянке смертно колачивал, а ну как и вовсе теперь забьет.
Барбоска-то ишь как завывает, прямо душу рвет. И чего развылся, ровно по покойнику?
На деревне откликнулись другие собаки. Татьяна поднялась из-за стола, со вздохом набросила старый ватник, вышла во двор. Пес метнулся в ноги, натягивая гремучую цепь, с визгом тычась в кирзачи.
- Ты что, дурень! - прикрикнула и, наклонясь, отщелкнула карабин. На, бегай!
Мягкая снежинка влажно скользнула по щеке. Редкое белое мельканье осветило воздух. Запах снега, спокойный, благостный, оттеснил все другие запахи, примиряя землю с наступающей зимой. Барбоска, по-прежнему скуля, юлил возле сапог. Дробно стуча каблуками по мерзлой земле, Татьяна прошла до калитки, распахнула.
- Беги уж, ирод!
Но пес топтался на месте, приседал, зажимая хвост меж задних лап боялся. Татьяна вспомнила одну давнюю историю, как вот так же собака с перепугу забежала в избу; её гонят, а она нейдет, хвост поджимает и скулит. Тогда хозяин, неча, мол, за шкварник жучку - и в двери. Тут на крыльце её волки и подхватили - в клочья. Сожрали и ушли.
Одинокая жизнь приучила Татьяну ничего не бояться и всегда стоять за себя. Сейчас она спокойно прикинула: раньше волков тут не видали, пока ещё не зима, нечего им у жилья делать. А если уж пришли, так не за ней, а за коровой. В этом случае лучше собакой откупиться. И Татьяна выпнула визжащего Барбоску со двора. Никакие волки его не схватили, пес помчался в деревню.
Набегает и вернется, решила она, оставив калитку приоткрытой. Возвратясь в дом, отряхнула с волос и телогрейки быстро тающие хлопья, плотно задвинула засов и только теперь почувствовала страх. Нельзя было оставлять калитку незапертой. Но выйти снова на двор не решилась.
Вспомнилась недавняя жуткая история - невдалеке, у Покойницкой пещеры, убили двух парней и девушку. Девушка, говорят, вся была исполосована - не узнать. В деревне говорили, что это сделали киношники, снимавшие у пещеры фильм, их за это всех арестовали. Но ближний сосед, дед Ермохин, твердил, что рысь-людоедка, видать, похозяйничала. Он там был и видел следы когтей на бревнах и всюду. А баки, понятно, доказывали - вогулка.
Татьяна разделась и легла. Сон не шел. Торопливо тукали ходики, шуршали по углам тараканы, но эти знакомые звуки не отгоняли беспричинную боязнь. В тиши мерещился легкий скрип, тихие голоса. Так страшно бывало только в детстве, когда она жила ещё с мамой и оставалась одна. То ли шутя, то ли всерьез мать научила тогда заклинанию против нечистой силы. Надо взять ухват, стукнуть три раза и сказать... Что же сказать-то?
Откинула тяжелое ватное одеяло и, путаясь в длинной рубахе, прошлепала на кухню, включила свет. Сойдя с пестрых половиков на гладкий крашеный пол перед печью, заподжимала по-птичьи пальцы босых ног. Быстро схватила гладкое древко ухвата, громко, аж зазвенело в буфете, брякнула торцом в пол.
Тук, тук, тук
Не тяни, анчутка, рук!
Забоду тебя рогам...
Захрестю тебя...
Ткнув несколько раз перед собой ухватом, Татьяна остановилась, беспомощно оглядываясь, ища подсказки. Она забыла матушкин заговор. Слова вертелись на языке, но складывались как-то не так.
Крестом закрестю,
Рогом забоду...
Наверное, это очень смешно. Бабе четвертый десяток, а она скачет в одной рубахе и детские считалочки рассказывает.
Бросила к печке ухват, села на табуретку к столу, уставилась в ситцевую оконную занавеску. Тихо позвякивало стекло. Татьяна прислушалась. Словно тонкой льдинкой постукивает. Может, от мороза? Окно было особое, без переплета, в обеих рамах по цельному стеклу: для света и просто из прихоти - на двор лучше смотреть. Отстранив занавеску, Татьяна приникла к стеклу. Оно отпотело, и ничего толком нельзя было различить в мутном сумраке. Ладонью стерла холодную сырость и обмерла...
С той стороны почти вплотную приблизилось мертвое, иссохшее лицо. Татьяна медленно попятилась, чувствуя, как съеживается от страха кожа, словно тело в ужасе пытается сжаться в меленький, невидимый комочек, спрятаться само в себя. Все вокруг замедлилось: маятник ползал по стене, роняя редкие капли щелчков, занавеска невесомо плыла вдоль окна, запахивая ночное видение.
И так же медленно темное костяное лицо давило на стекло. Татьяна чувствовала, как оно прогибается, потрескивая. Хрусткие трещины побежали во все стороны, острые треугольные лезвия посыпались меж рам, с треском и звоном лопнуло второе, внутреннее, стекло. Взвихрился морозный пар, окатив босые ноги, влетел в дом холод, впорхнули снежные рыхлые хлопья, обтаивая на лету. И среди морозного облака возник темный череп, в упор глядя красно светящимися зрачками. Содранный с виска треугольный лоскут кожи висел, полуприкрывая левую глазницу, нижняя челюсть колыхалась, словно на резинках, раскрывая черный провал рта с неровными желтыми зубами.
Мертвец через подоконник вползал на кухонный стол. Осколки стекла под его животом отвратительно скрипели и скрежетали. Он тянул к Татьяне длинную лапу с шевелящимися когтистыми пальцами.
Позади у неё была печь, и здесь она нашарила старый кухонный нож, которым щепала растопочный лучинник. Держа рукоять обеими руками, Татьяна шагнула вперед и с размаха всадила щербатый нож в спину распластавшейся на столе мумии. Тупое темное лезвие туго, как в деревяшку, вонзилось в вытертые кожаные узоры. Татьяна выпустила рукоять, нож остался торчать. Мертвец уперся руками в стол, приподнялся, повел каменной головой, отыскивая жертву взглядом. Увидел. Шарообразные тускло-желтые глаза разгорались кровавым внутренним светом. Быстро, в несколько резких движений, пришелец спрыгнул на пол, не обращая внимания на нож, по-прежнему торчавший в спине.
Как была, босиком и в одной рубахе, она метнулась к двери, сбросила крюк, выбежала в сени. Захлопнула, прижала дверь спиной, упираясь босыми ногами в ледяной пол. Дверь дернулась от удара. Татьяна прижала её плотней. Бешеные удары с той стороны сыпались один за другим.
- Господи, - шептала она, - спаси, Господи, только спаси, Господи...
В кромешной темноте тесных сеней на ощупь накинула стальной язык на замочную петлю. Только сам замок остался в доме...
Размеренные крепкие толчки продолжались. Она понимала, что рано или поздно, изнемогая от холода, уступит, и чудовищный гость вонзит ей в горло кривые когти. Надо было в промежутке между ударами нащупать засов наружных дверей, отодвинуть его и выбежать во двор. Там возле коровьей хлевушки стоят вилы...
"А вдруг не успею?" - испугалась она, и даже дурнота подступила к горлу. Тут же мощный удар отбросил её в глубь сеней. Татьяна кинулась во двор, зашарила в темноте, нащупывая засов. Она уже не отдавала отчета в своих действиях, словно руки и ноги все делали сами. Сдвинула засов, навалилась на дверь, рванулась вперед. Сзади загрохотало...
На светлом от выпавшего снега дворе, почти сразу за порогом, стояла темная фигура с протянутыми, как для объятий, руками. Татьяна влетела в них, руки сомкнулись у неё на спине. Капкан захлопнулся. С двух сторон резануло болью позвоночник. Татьяна больно ударилась губами о стиснутые зубы мертвеца, тут же почувствовала соленый вкус крови.
Они упали на снег. Лежа боком, выворачивая в отчаянном вопле рот, уперлась ладонями в близкий острый подбородок, резко оттолкнула изо всех сил. Скорее почувствовала, чем услышала, как хрустнули шейные позвонки мумии. Безумная боль разливалась в раздираемой кривыми когтями спине. И все-таки Татьяна отбросила от себя вогулку, и сама откинулась в снег. Лежа на спине, на локтях поползла к близкой хлевушке, чувствуя горящими лопатками колючий снег. Вогулка трепыхалась в стороне, пытаясь подняться. Мертвая, сбитая с позвоночника голова свешивалась на плоскую грудь, словно притянутая за косы.
Дверь дома заскрипела. Второй мертвец встал на пороге, повел кровавыми зрачками. Протянув руки, бросился на Татьяну. Все же она успела выставить перед собой четырехрогие вилы и крепко держала упертое в землю древко, когда тот с хрустом налетел грудью на тонкие штырья.
Потом Татьяна бежала босиком по снегу, дробно стучали по мерзлой земле залубеневшие, ничего не чувствующие, словно чужие, ноги.
Потом стучала ободранным, примороженным кулаком в дверь ближних соседей и хрипло кричала, перепугав всех в доме. А когда открыли, упала ничком через порог, и зашлись все от ужаса, узрев кровавую наледь во всю спину.
* * *
Вилы подобрали в поле, чуть не за километр от Татьяниного дома. След, почти начисто зализанный метелицей, вел к логу, в направлении Покойницких пещер.
Екатеринбург, 1990 г.

1 2 3 4 5