— Куда?
— В Улашиху, Галя, в Улашиху. Тело обнаружили там.
— Минуточку, Андрей… Здесь ничего не сказано про какую-то Улашиху. Откуда ты зна…
— Потом объясню… Твой «опелек» на ходу?
— Да, конечно, на ходу… Откуда ты знаешь про Улашиху?
— Собирайся, поехали.
Низкое серое небо висело над трассой, сыпал снежок. Красный «опель» летел на юг, на Одессу. Галина сидела за рулем, Обнорский изучал карту.
— Тараща, — бормотал он, — Тараща… Ну и названьице. Вот она. Тараща-то… Нам сейчас поворачивать, Галка.
— Ага! Вот и указатель… Но откуда ты, Обнорский, знаешь про эту Улашиху?
— А ему голос сверху подсказал, — произнес, усмехаясь, Повзло.
Про Улашиху сказал, разумеется, Соболев. «Опель» плавно вошел в поворот, взлетел на развязку. Тараща была уже рядом.
— А не вы ли, коллеги, Горделадзе мочканули? — спросила Галина.
— Мы, — ответил Обнорский. — Разумеется, мы… Кто же, как не мы? У московских спецслужб длинные руки, прекрасная панна.
***
Председателю Улашихинского сельсовета Василию Андреевичу Беспалому было около шестидесяти… Он был растерян.
— Да как же? — спрашивал он. — Зачем вам туда ехать? Лес — он и есть лес. Яма и яма…
— Нужно, Василий Андреич, — говорила Галина горячо, с напором. — Мы — журналисты, специально из Киева к вам приехали. А Николай с Андреем вообще из Питера прилетели…
— Из Ленинграда? — спросил Беспалый с недоверием.
Обнорский протянул ему паспорт и удостоверение.
— Из Ленинграда, — удивленно повторил Беспалый. Почему-то именно это обстоятельство и решило исход дела. — Ну раз из самого Ленинграда — поехали, покажу.
Начиналась метель, длинные белые языки стелились вдоль дороги, тучи ползли низко. — Вот сюда нам, — сказал Беспалый. — Только на вашей машине не проехать. Пешком придется…Тут близенько.
***
Они оставили «опель» на обочине, вошли в лес. Лес стоял голый, мрачный.
Ветер шумел в ветвях, гнул к земле рыжие папоротники. Беспалый шел впереди.
— Жуть берет, — говорил он. — Страшное тело… Да без головы. Мне уж шестьдесят лет скоро, молодые люди. Всякого в жизни повидал, а вот такого не видел… И думать не думал, что увижу когда.
Ветер нес сухой колючий снег, уносил часть слов Беспалого. Где-то в лесу с хрустом сломалась ветка. Серая рванина снеговой тучи почти цеплялась за верхушки деревьев.
— Вот, — сказал Беспалый, — здесь.
Они остановились у пересечения трех лесных дорог.
— Здесь он и схоронен был, — сказал Беспалый. — Вот она, яма-то… Здесь его и нашли.
Неглубокая, всего около полуметра, яма была частично засыпана листьями и снегом. Она вовсе не выглядела зловещей. Яма как яма… Возможно, старый окоп. От дороги ее отделяло метра три. Трое мужчин и женщина смотрели на яму молча… Выл ветер.
Повзло достал навороченный цифровой фотоаппарат, щелкнул вспышкой. Василий Андреевич, закрываясь от ветра, закурил. Коля снова сверкнул вспышкой. Потом еще, еще…
— А вот там, напротив, через дорогу, кто-то положил в развилку дерева бутылку из-под шампанского, — сказал Беспалый. — И горлышко было аккурат направлено на могилу.
— Бутылку из-под шампанского? — ошеломленно спросила Галина.
— Точно так, барышня… Из-под шампанского. «Черная вдова» называется. А горлышко — точненько на могилку указывало.
Коля сфотографировал зачем-то дерево, которое служило «постаментом» для бутылки-указателя. Таращанский лес стонал под порывами ветра.
— Василий Андреич, — обратился Обнорский к Беспалому, — а кто нашел тело?
— Гопники, — ответил тот лаконично.
— Что за гопники? Не ваши, что ли, не местные — Как раз наши… Есть в селе такая семейка — Сушки. Отец пьяница, жена его — несчастная женщина, да пятеро детей.
— А пообщаться с ними можно?
— А чего ж нельзя? Бутылку купите — общаться будете сколько влезет. Показать вам Сушков?
— А как же.
— Тогда пошли… Смотреть-то тут нечего. С души воротит прямо.
И они ушли. Стонал под ударами ветра Таращанский лес, сумрачно в нем было, страшно.
***
Семейство Сушков обитало в доме, которому более подходит название «халупа». Домишко приютился на самом краю села. В голом, без занавесок, окне светился экран телевизора. Скрипела незапертая калитка на ржавых петлях. Первым во двор вошел Беспалый… В окне мелькнуло белое пятно — лицо чье-то. Мелькнуло — и исчезло.
— Хозяин, — громко позвал Беспалый, открывая дверь.
В сенях было темно, пахло кислой капустой и нищетой. Беспалый, Галина, а за ними Повзло и Обнорский втянулись внутрь. В комнате вспыхнул свет — голая лампочка без абажура осветила убогую «обстановку»: грязную и холодную печь, шкаф с треснувшим зеркалом, черно-белый телевизор и еще какую-то разномастную мебелюху. За столом сидели трое детей… На столе лежал тощий кот. Сам Сушок лежал на диване, курил сигарету без фильтра. По телевизору гнали какое-то латиноамериканское «мыло».
— Здорово, Володя, — сказал Беспалый.
— Здоровеньки булы, Василь Андреич, — ответил Володя, слезая с дивана.
Он опустил на пол ноги в рваных носках, посмотрел исподлобья. На правой скуле у Сушка был немалый синячище. Беспалый обратился к нему на странном каком-то языке — вроде бы на украинском, но непонятном совершенно:
— Это — суржик, — шепнул Повзло Обнорскому.
— Суржик? Что такое суржик?
— Суржик — язык такой. Очень своеобразный вариант украинского языка. Суржик, Обнорский, нужно было учить, а не арабский.
— А ты понимаешь этот суржик, Коля? — спросил Обнорский.
— Мало-мало…
— Ну так переводи.
— А чего тут переводить? Сказал Василь Андреич, что, мол, мы очень важные журналисты из Ленинграда. Хотим с хозяином пообщаться. Горилкой его угостить.
Сушок смотрел довольно хмуро, чесал щетину на небритом лице. Но когда услышал про горилку, оживился и даже изобразил нечто вроде улыбки… Он что-то скомандовал детям, и те мигом исчезли в другой комнате. Рукой Володя сбросил на пол тощего кота. Кот возмущенно заорал, Володя обложил его матом совершенно по-русски, без всякого суржика. Предложил садиться.
Сели, Обнорский поставил на стол бутылку горилки, а хозяин принес несколько стаканов, миску с солеными огурцами… Василий Андреевич, пока Сушок занимался «сервировкой» стола, потихоньку беседовал с ним за жизнь. Галина и Повзло с двух сторон переводили Обнорскому, что Беспалый спрашивает, где жена, где старший сын Сергей и дочь Мирослава… Жена в больнице, отвечал Володя, ногу зашибла, болит нога, а Сергей с Мирославой скоро придут… А чего журналистам москальским трэба?
Сушок говорил, а сам все косился на бутылку в центре грязного стола. Обнорский не выдержал:
— Скажите ему, Василь Андреич, чтобы выпил и не мучился. А то он слюной может захлебнуться.
Беспалый сказал, и Сушок закивал, улыбнулся, показывая гнилые зубы, быстро свернул «голову» бутылке «Немировской»… Попытался налить и гостям, но все дружно отказались. Тогда Сушок совсем воодушевился, налил себе почти полный стакан. Пил он некрасиво — давился водкой, выкатывал глаза и даже какой-то звук утробный шел из него… Галина брезгливо отвернулась. Потом Владимир Сушок закусил соленым огурцом и что-то сказал Беспалому.
— Он спрашивает, что вы хотите у него узнать? Если про мертвеца в лесу, то ему на эту тему разговаривать нет резона… про это он разговаривать не хочет.
— Откуда у него синяк? — спросил Обнорский.
— Он говорит: о дверь стукнулся, — перевел ответ Беспалый.
— А я думаю, что это ему поставили опера из убойного отдела, — сказал Андрей. — Или эсбэушники.
Беспалый перевел, и Сушок посмотрел на Андрея с испугом. «Значит, — понял Андрей, — все правильно, в точку попал».
— А мы, — продолжил Обнорский, — пришли к нему как друзья… с угощением. Но с нами он говорить, видите ли, не хочет, а с теми, кто его бьет, говорит… Хорошо это? Правильно это?
Сушок снова налил себе водки, выпил. Противно, неопрятно съел огурец. На стол снова вскочил кот, заорал. Володя снова смахнул его на пол. Кот зашипел, а Сушок вдруг заплакал. Он обхватил голову руками и заплакал… Потекли пьяные слезы, повисла на кончике носа сопля. Пятидесятилетний алкоголик плакал, обхватив голову руками, и причитал. Какое-то время все молчали, ошеломленные. Потом Обнорский спросил:
— Что он говорит?
— Он говорит, — ответила Галина, — что устал. Что жизнь у него собачья… даже хуже, чем собачья. Чем он так прогневил Бога? Чем он заслужил такую жизнь, люди добрые? А теперь, после того, как они с сыном нашли этого мертвяка проклятого, совсем беда. Приходят менты — бьют, приходят эсбэушники — тоже бьют. Все тюрьмой пугают… А Мирослава чуть не застрелила эсбэушника… А теперь еще вы на его голову.
Галина посмотрела на Обнорского, сказала негромко:
— Черт побери, мне его даже жалко, Андрей.
— Тогда поплачь, — отрезал Андрей. Все, кроме Сушка, молчали, но и Володя быстро успокоился, затих, вытер сопли.
Обнорский протянул ему сигарету, и Сушок взял ее, кивнул, что-то буркнул.
— Спросите, что значит: Мирослава чуть не застрелила эсбэушника? — попросил Андрей. Беспалый опять стал толмачить:
— Он говорит: позавчера в который раз приезжали офицеры СБУ. Это он правду говорит — они сюда зачастили. То милиция, то прокуратура, то СБУ… Позавчера они были, опять допрашивали его и сына. Все допытываются, откуда, мол, Сушок узнал, где зарыто тело. Потом вывели его, Володю, из дома на улицу, за хлев, и стали бить. Потом сказали: мы тебя расстреляем, и один достал пистолет… Но тут на крик выбежала Мирослава. Ей шестнадцать лет. Она отца любит. Мирослава прибежала с ружьем и сказала этим, что сама их расстреляет, а они отобрали у нее ружье и заглянули в патронник — патрона-то нет. Один протянул ей свой пистолет и сказал: «Стреляй. Стреляй в меня, если сможешь…». Мирослава и выстрелила.
Обнорский изумленно покачал головой. Беспалый тоже.
— …выстрелила, но, к счастью, ни в кого не попала. После этого эсбэушники сразу уехали… Но ему, Володе, все равно страшно и жить не хочется. А Мирославу потом весь вечер трясло, и уснуть она не могла… Сволочи! Все — сволочи. И зачем он только нашел это проклятое тело?
Из-за занавески, заменявшей дверь во вторую комнату, выглядывало испуганное лицо девочки лет восьми, с мутного экрана древнего телевизора страстные латиноамериканки говорили что-то о любви, хлопала на ветру калитка.
Тень безголового трупа сидела возле стола с бутылкой водки и домашними огурцами…
— Попросите его, чтобы рассказал о том, как он нашел труп. Я дам денег еще на бутылку, — сказал Андрей.
Беспалый перевел. Сушок шмыгнул носом и ответил, что не хочет он ни о чем говорить. Потому что боится СБУ и не хочет, чтобы в него тыкали пистолем… Уезжайте, паны, уходите. Все — сволочи!
— М-да, — сказал Андрей. — Ну что ж, настаивать мы не будем, уважаем права личности.
На улице заскрипела, хлопнула калитка, и во дворе сушковского дома появились две тени.
— Кажись, Сергей с Мирославой, — сказал Беспалый, вглядываясь в снежную мглу на улице.
Спустя еще минуту в дом вошел парень лет восемнадцати. Он был насторожен, неуверен, щупл и здорово напоминал старшего Сушка.
— Где шлялись? — заорал на сына Володя. — За смертью вас посылать.
Сергей ответил, что везти тележку с дровами тяжело — снегу подсыпало и ветер в лицо… Беспалый переводил.
— Где Мирослава?
— На улице.
— Почему в хату не идет?
— Боится, — ответил Сергей, и Обнорский догадался, что Мирослава боится их. Увидела возле дома незнакомую машину и решила, что опять приехали эсбэушники.
Андрей спросил у Сергея:
— Сергей, ты понимаешь по-русски?
Сергей неуверенно кивнул. Обнорский встал, протянул руку:
— Нас бояться не надо. Мы не эсбэушники, мы журналисты. Меня зовут Андрей (парень слабо пожал руку Обнорского), мои друзья — Галина и Николай… Зови Мирославу в дом, никто ее не обидит.
…Мирослава затопила печь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67